– Нет, красивее, чем богини, быть не стоит, – озаботилась она. – А то они начнут завидовать, ревновать и не возьмут меня к себе. Пусть я буду такая же красивая, но чуть меньше.

– Хорошо, – покладисто согласился Сьевнар. – Ты такая же красивая, как богиня, но чуть меньше.

Сангриль вдруг отвела глаза и резко отстранилась от него. Надула губы, словно всерьез обиделась.

– А почему это я – меньше? – спросила с явным неудовольствием.

Сьевнар слегка растерялся и не нашелся с ответом. Только продолжал гладить ее ладошку. Потом, в наказание, и ладошку выдернули из его рук.

– Если я больше тебе не нравлюсь, так и скажи прямо! – категорично заявила она.

– Девушка не должна вешаться мужчине на шею, и я не собираюсь этого делать!

– Ну что ты! Нравишься, конечно…

– Нравлюсь? Просто нравлюсь? Может, ты хочешь сказать, что не любишь меня, а я тебе просто нравлюсь?!

Ее голубые глаза даже потемнели от негодования.

– Что ты, милая?! Конечно, люблю!

Иногда она все-таки становилось такой – вредной и едкой, как болотная клюква. Словно злобный дух горных троллей вдруг овладевал ей. Тут уже приходилось только руками разводить. Даже не знаешь, что говорить, если к каждому слову цепляются.

Любимая…

– Не любишь – так и скажи! – продолжала надуваться Сангриль. – Можешь уходить хоть сейчас, я никого не держу!

Она хмурилась, и на гладком лбу залегла упрямая складка. Сьевнар уже хорошо знал эту складку. Сангриль, когда что-то обдумывала, всегда напряженно морщила лоб. А думала она, надо признать, крайне неторопливо, если не сказать больше. Со стороны казалось – мысли тяжело скрипят в ее красивой головке. Двигалась она быстро, ловко, а вот думать не умела и не любила, давно уже понял Сьевнар. Подобно многим женщинам и девушкам, мысли и речи ее были сугубо практичными. Когда он пробовал говорить с Сангриль о чем-то отвлеченном, о красоте природы, например, или о ритмах стихосложения, ему начинало казаться, что она просто перестает его понимать. В голубых глазах появлялось скучающее выражение, а пухлые губы недовольно сжимались.

Впрочем, даже недостатки делали ее непередаваемо восхитительной. «Они, недостатки, такие же единственные и неповторимые, как она сама!» – с умилением думал Сьевнар.

Любимая!

– Знаешь, я сложу про тебя самый красивый, самый стих! – пообещал он, чтобы загладить размолвку. – Все скальды на побережье будут повторять твое имя!

– Правда? – она снова повернулась к нему, сменив гнев на милость.

– Обещаю!

2

Как и когда появилась в нем эта способность – складывать строки в висы, рифмуя и оттачивая их в уме до особого звука, похожего на звон серебряных колокольчиков, перебираемых ловкой рукой? Сьевнар сам не мог вспомнить, когда это началось.

Наверное, он всегда слышал слова лучше других, чувствовал их особую звонкую силу, думал иногда Сьевнар. Просто когда-то, по малолетству, не обращал внимания. Когда был рабом – тем более не обращал. Раб всегда ходит, словно придавленный тяжелым камнем, стараясь поменьше видеть, слышать и чувствовать. Хотя, он и тогда задумывался, почему одни слова кажутся ему смешными до колик, другие – грозными, как обнаженные клинки, иные – тяжелыми, как валуны, а иные – легкими, как порхающие в небе птицы. Сложить их друг с другом – это особое умение. Иной говорит – словно мешок с камнями тянет в гору, сразу скучно становится от его речей.