— Саша, боюсь вас разочаровать, но от личности там ничего не осталось, — говорят мне. — Увы, все проходит.

После этих слов чувствую себя болваном. Что делать, у меня есть существенный недостаток — женщинам хочу казаться лучше, чем я есть на самом деле. Все-таки, наверное, я по натуре романтик и желаю представлять мир куда краше, чем он есть на самом деле.

Может моя вера основывается на том, что у меня дети. Они правда далеко, но они есть. Например, живу памятью о тех днях, когда мы были вместе, я и дочь Мария. Однажды, помню, мы пошли в зоопарк. Дело было летом. Несчастные наши меньшие братья в тесных клетках, вольерах, загонах с многозначительным безразличием поглядывали на мир людей через решетки, сетки и барьеры. Печальное это было зрелище: измаянные львы, беспокойные и голодные тигры, грязные, пыльные слоны, флегматичные верблюды, третьесортные обезьяны, псевдогордые орлы с подрезанными крыльями… Разумеется, детишек не интересовали сложные коллизии, связанные с арестованным зверьем. Наоборот они радовались экзотической животине и всячески её дразнили.

Потом мы нашли укромную лавочку под старыми деревьями и сели на нее, как две птахи. Отдыхали и беседовали на довольно-таки непростую тему. Мы говорили о душе.

— Папа? — спросила Мария. — А что такое душа?

— Душа — это любовь.

— Какая любовь? — Удивилась дочка.

— Ко всему миру.

— Ко всему-всему? — Захлопала ресницами.

— Ко всему-всему, — ответил я.

— А где она прячется?

— Здесь, — похлопал себя по груди. — В грудной клетке.

— В клетке? Как эти звери, — кивнула в сторону зоологического шума.

— Да, — задумался я. — Получается так: душа живет в клетке. Как львы, тигры, обезьяны.

— А какая душа у них?

— У кого? — не понял.

— Ну у обезьяны или слона?

— У слона? — я понял, что есть вопросы, на которые трудно дать обстоятельный ответ. — У слона… такой огромный, серый, добрый шар.

— А у обезьяны?

— У нее, наверное, как мячик, быстрый и разноцветный.

— А у меня какая душа? — выразительно двигала подбородком — жевала лакомый резиновый кусочек счастья.

— Я даже могу увидеть твою душу, — сказал я. — Надуй-ка шарик?

Моя дочь исполнила просьбу: белый и недолговечный шарик вспух на её губах, лопнул.

— Вот видишь: появилась и спряталась обратно. И будет в тебе жить и жить, чтобы ты всех любила. И маму, и солнце, и деревья, и дождь, и своих подруг, и слонов.

— И мороженое?

— И мороженое. Все-все.

— И сколько она будет жить?

Я беспокойно заелозил на рейках: ребенок был слишком любопытен.

— Сто лет, — ответил решительно.

Теперь моя дочь выросла, я её не видел лет десять, если не больше, она, конечно, не помнит нашего похода в зоопарка, а я помню и, быть может, поэтому ещё не потерял веру в человечество.

Встреча наша с госпожой Литвяк должна была произойти у гостиницы «Метрополь». Я прибыл на джипе туда за четверть часа и, сидя под теплыми солнечными лучами, смотрел, как у малахитовых стен известного борделя снует запыленный и дикий наш народец.

Казалось, буржуазная цитадель высокомерно поглядывает чистыми окнами на гостей столицы, прибывших из необъятных азиатских засрацких просторов на разбитых поездах, издающих пронзительные сигналы на бесконечных переездах.