Больше того, телефон казался специально созданным для того, чтобы подчеркнуть характер Чечилии с ее не­уловимостью и недоступностью.

Понятно, что трубка из черного эбонита была ни при чем, когда Чечилия опаздывала со звонком или вообще не звонила, когда она мне лгала или меня огорчала. Но так как во всем этом участвовал телефон, я дошел в конце концов до того, что возненавидел маниакальной ненави­стью сам этот ни в чем не повинный предмет. Я не мог теперь звонить без глубокого отвращения, не мог слы­шать звонок без страха. В первом случае я боялся не за­стать Чечилию, как почти всегда и случалось, во втором — услышать, как она, по обыкновению, мне лжет, а это было все равно что, звоня, не застать ее дома. Но главное, телефон лишний раз подчеркивал ее неуловимость, по­тому что человек предстает в нем лишь одной своей сто­роной, причем стороной наименее материальной — че­рез голос. Даже когда этот голос мне не лгал, он все равно оставался двусмысленным и уклончивым именно пото­му, что это был всего лишь голос. Тем более голос Чечи­лии, и без того на редкость невыразительный.

Однако окончательно толкнуло меня на путь слежки то, что я ужасно устал. Я ведь теперь целый день прово­

212

Скука

дил, глядя на телефон: или в ожидании звонка Чечилии, или часа, когда я мог позвонить ей сам в надежде застать ее дома. И это не считая тех моих звонков, когда я не заставал никого или слышал в трубке дыхание отца. А ведь еще были изнурительные разговоры с матерью, ос­новываясь на которых я реконструировал для себя распо­рядок дня Чечилии. Все эти телефонные ухищрения, де­лавшиеся все более затруднительными и изматывающи­ми, обесценили в конце концов даже то облегчение, ко­торое мог бы мне доставить телефонный разговор с самой Чечилией. Как это бывает с долго голодавшим челове­ком, который продолжает чувствовать голод и после того, как поест, даже поговорив с Чечилией, я продолжал чув­ствовать тревогу и раздражение. В конце концов все это вылилось в состояние какого-то сексуального бешенства, из-за которого всякий раз, когда она появлялась на поро­ге, я забывал о том, что собирался хладнокровно, спокой­но и обстоятельно ее допросить и добиться признания; вместо этого я тут же швырял ее на диван и брал, не дожидаясь даже, пока она разденется, не давая ей — как жаловалась она с детским удовольствием, — даже вздох­нуть. Это бешенство проистекало из обычной мужской иллюзии, будто полного обладания можно достигнуть сразу и без слов посредством простого физического акта. Но сразу же после любви, увидев, что Чечилия осталась такой же неуловимой, как и раньше, я замечал свою ошибку и снова говорил себе, что, если хочу овладеть ею в самом деле, я не должен растрачивать свои силы в акте, который давал только видимость обладания.

Но поводом, который заставил меня принять реше­ние следить за Чечилией, стал совершенно незначитель­ный эпизод. Он заслуживает быть описанным хотя бы для того, чтобы вы представили себе тогдашнее мое ду­

213

Альберто Моравиа

шевное состояние. Однажды утром, после того как я, по обыкновению, проверил телефон Чечилии и актера и об­наружил, что оба они заняты, дождавшись звонка Чечи­лии, я спросил ее прямо в лоб:

—  А с кем ты сейчас разговаривала? Телефон был за­нят минут двадцать.