Наконец я остановил машину перед входом на кино­студию и стал смотреть, как Чечилия идет, привычно виляя бедрами, к подъезду и исчезает в его глубине. Ви­димо, встреча с продюсером действительна была назна­чена, но актер либо ждал Чечилию внутри, либо она должна была поехать к нему после того, как поговорит с продюсером. В обоих случаях я мог бы легко выяснить истину, если бы последовал за Чечилией внутрь здания или подождал, пока она выйдет. Но я отказался и от того, и от другого; я был пока в той стадии ревности, когда еще не умершее чувство собственного достоинства не позво­ляет нам шпионить за человеком, которого мы ревнуем. Тем не менее, отъезжая, я понял, что только оттянул мо­мент, когда начну за ней шпионить! В следующий раз, подумал я, я уже не смогу сопротивляться обстоятель­ствам, которые буквально толкали меня на путь слежки.

 Глава седьмая

Возможно, что все, мною рассказанное, наведет кого-

то на мысль, что речь идет, в сущности, о самой обычной

ревности; в самом деле, если бы в те дни за мною следил

какой-нибудь не слишком проницательный наблюда-

тель, он решил бы, что перед ним классическая картина

поведения ревнивца. И тем не менее это не так. Ревнивец

страдает из-за преувеличенного чувства собственниче-

208

Скука

ства, ему все время мерещится, что кто-то хочет увести у него его возлюбленную; подозрительность, приобретаю­щая характер мании, порождает у него самые невероят­ные фантазии и может довести его даже до преступления. Я же, напротив, страдал просто оттого, что любил Чечилию (вне всякого сомнения, теперь это уже была лю­бовь), и если я хотел посредством слежки удостовериться в том, что она мне изменяет, то вовсе не для того, чтобы как-то наказать ее и помешать ей изменять мне дальше, а для того, чтобы освободиться от своей любви. Ревнивец, хоть и не отдавая себе в этом отчета, в сущности, стре­мится закрепить состояние рабства, в котором находит­ся, я же как раз хотел от рабства избавиться и считал, что достигнуть этой цели смогу лишь в том случае, если мне удастся лишить Чечилию ореола независимости и тайны; удостовериться в ее измене мне нужно было для того, чтобы увидеть всю ее пошлость, ничтожество, зауряд­ность.

Сначала я решил прибегнуть к помощи телефона. Как я уже говорил, Чечилия звонила мне каждое утро около десяти. В первые времена она делала это только для того, чтобы пожелать мне доброго утра. Но теперь, когда ее визиты стали реже (обещание видеться каждый день, то есть так, как это было раньше, очень скоро обнаружило свою несостоятельность), телефон приобрел в наших от­ношениях весьма существенное значение. Именно по те­лефону Чечилия каждый день сообщала мне до странно­сти непредсказуемые часы и дни наших свиданий. Я за­метил, что последнее время ее утренний звонок передви­нулся от десяти к двенадцати. Чечилия объясняла эту перемену тем, что у них спаренный аппарат и второй абонент завел привычку подолгу разговаривать именно рано утром. Но я-то был уверен, что причина тут совсем

209

Альберто Моравиа

другая, а именно: она перестала звонить мне в десять, потому что к этому времени еще не успевала перегово­рить с актером, который, как все актеры, вставал очень поздно. А не поговорив с ним, она не знала, что ей пред­стоит делать днем, и потому не могла сказать, увидимся ли мы, а если увидимся, то в котором часу.

Номера актера не было в телефонной книге, но я лег­ко достал его на киностудии, где он когда-то работал.