Услышав это предложение, такое щедрое и такое ци­ничное, я почувствовал прилив желания, которое, каза­лось, никогда уже не сможет насытиться именно потому, что я желал не только ее тело, такое послушное и подат­ливое, но всю ее целиком. Однако я ответил:

—   Нет, не будем даже говорить об этом, я не люблю ничего делать второпях.

205

Альберто Моравиа

—  Но почему второпях? Просто сразу же после я должна бежать.

—  Нет, нет, я не Балестриери, мне не обязательно брать тебя в твоем доме.

—  При чем тут Балестриери?

—  Кстати, о Балестриери, скажи-ка мне вот что.

— Что?

—  В тот раз, когда вы занялись любовью на кухне, перед этим у вас не было спора, размолвки, ссоры?

—  Как я могу такое помнить! Это было так давно.

—  Попытайся все-таки вспомнить.

—  Ну хорошо, кажется, действительно была какая-то ссора. Балестриери был такой скучный, все-то ему надо было знать.

—  Все знать?

— Да, все: ему было надо знать, с кем я виделась, с кем встречалась, что делала.

—  А в тот день вы препирались по этому поводу?

—  По-моему, да.

—  И чем это кончилось?

—  Тем же, чем и всегда.

—  То есть?

—  Ну, я просто перестала отвечать на его вопросы, и тогда он решил заняться любовью.

Я не смог удержаться:

—  В точности как я!

—  Нет, с тобой-то как раз все не так. Ты ведь не хо­чешь заниматься любовью. Ну так как: хочешь или не хочешь?

Она смотрела на меня зазывным взглядом, словно чувствовала себя в долгу и во что бы то ни стало хотела мне заплатить, чтобы больше об этом не думать. Мне хотелось ответить ей: «Не хочу, потому что не хочу посту-

206

Скука

мать так, как поступал Балестриери». Вместо этого я ска­зал, поцеловав ее в шею:

—  Мы займемся этим завтра в студии, без всякой спешки.

Я увидел, как она неодобрительно покачала головой, мотом подошла к шкафу, открыла его, взяла сверток в папиросной бумаге и вынула из него сумку.

—  Видишь, — сказала она, — я хожу с твоей сумкой.

Мы вышли из комнаты, а потом из квартиры. Чечи­лия шла впереди, а я за ней, погруженный в свои мысли. Я говорил себе, что сегодня, сделав над собой сверхчело­веческое усилие, я совладал с собой и не взял ее в коридо­ре, хотя бешено ее хотел, не взял, потому что не желал с точностью повторять все, что до меня делал Балестриери; по ведь это был всего лишь маленький эпизод страсти, которая в общем своем развитии все больше напоминала страсть, испытываемую к Чечилии Балестриери. Благо­даря свойственной мне рассудительности, я еще мог зап­рещать себе поступать, как Балестриери, в каких-то оп­ределенных случаях, но, судя по всему, мне уже было не по силам свернуть с пути, которым он прошел до меня. Когда мы спустились в вестибюль, я резко сказал ей:

—  Итак, до свидания.

Казалось, ее удивили и слова, и тон.

—  Как, разве ты меня не подвезешь?

—  Куда?

—  Я же тебе сказала: к продюсеру.

—  Хорошо, поедем.

Во время поездки я ни разу не заговорил. Меня уби­вало даже не то, что Чечилия заставила меня провожать ее на свиданье с любовником, а то, что она делала это безо всякого злого умысла, просто потому, что ей не хо­телось трястись в переполненном автобусе, в то время

207

Альберто Моравиа

как рядом был я со своей машиной.