– Вы можете найти его?

– Я попытаюсь. Есть несколько мест, где можно посмотреть.

– Он подвергается опасности, находясь вне дома.

– Вы знаете об Архангеле?

– Да. – Пока что это была единственная важная информация, которой они обменялись.

Мэйхью приготовился встать.

– Я выберу время. Сейчас уже поздно. Он, наверное, залег на дно. Вы хотите, чтобы я вам позвонил?

– Если найдете его. В противном случае не надо.

– Не беспокойтесь, – раздумчиво сказал он, нащупывая ключи от машины.

– Я помню случай, – сказала она, – когда я и Мэгги пошли выпить, недалеко отсюда. Она собиралась пойти к... ну, к тому, кто это был. Я спросила ее, зачем она это делает. Раньше я не задавала этого вопроса, и, по правде, мне это было неинтересно... – Лаура покачала головой. – Но сама я никогда так не делала, и меня вдруг заинтересовало, зачем ей это нужно. Что это для нее значит. Мэгги ответила так: «Это началось с постели, а теперь это стало секретом. Приятно ведь иметь секрет». На ней было платье светло-оливкового цвета – из тех, что бывают похожи на маскировочный костюм, пока их не наденет кто-нибудь вроде Мэгги. Она сказала: «Я не люблю его», – словно это должно было меня обрадовать. Мне даже показалось, что она ждет каких-то моих слов, которые или позволят ей «сойти с крючка», или докажут мою сопричастность к ее обману. Я спросила ее, любит ли она Джона. – Лаура помолчала, вспоминая тот момент. – Она ответила: «По временам». Мне никогда не приходило в голову, что такое возможно.

Мэйхью поднялся с места со словами:

– Оставайтесь у телефона. – Он не знал, чего это может ей стоить.

Его разбудил крик, а может, пробуждение просто совпало с криком. Он прислушался и снова услышал его – высокий вопль, похожий на звук флейты. Потом раздалось еще несколько шумов, наложившихся друг на друга и превратившихся в какофонию. Дикон переживал тот короткий момент ясности и хорошего самочувствия, который предшествует быстрому наступлению похмелья. Он лежал на траве, рядом с аккуратно подстриженной живой изгородью, за которой виднелась обсаженная буками аллея.

Его одежда намокла от росы. Уже рассвело, но в небе чувствовалась какая-то хрупкая бледность, которая говорила о том, что солнце только что встало. Деревья отбрасывали длинные тени, а между их темными четкими краями трава была покрыта белыми блестками, похожими на крупинки сахара.

Через несколько секунд Дикон сориентировался. Парк находился невдалеке от его квартиры, а крики издавали павлины в небольшом огороженном заповеднике позади аллеи.

С большим трудом он встал на четвереньки, опустив голову и задрав зад. Стальная застежка сползла по позвоночнику и ударила его по голове. Глаза у него болели, желудок наполнился желчью. Он оперся об изгородь, свесил голову между кустами и проблевался: рвотные позывы продолжались еще долго после того, как он освободил желудок. Его трясло, лицо побледнело, как бумага. Он дополз до ближайшего солнечного пятна и лег спиной на мокрую траву, лицом к солнцу. Свет проникал сквозь опущенные веки – вспышки розового, желтого и темно-малинового крутились в глазах, как флуоресцентные клетки, делящиеся под стеклом микроскопа. Это было лучшее развлечение, которое ему удалось найти.

Том Бакстон стоял около машины и оглядывался по сторонам. Ему трижды звонили, два раза сам Гарольд Стейнер, один раз – его помощник. Каждый раз ему приказывали ничего не предпринимать и оставаться дома, чтобы они были уверены, где его можно найти.