Заднее сиденье его машины было забито канистрами с бензином, купленным на разных заправках. Бакстон встал на вершине холма, чтобы полюбоваться восходом солнца, и теперь глядел вниз, на пустую, длинную и прямую дорогу, на то место, где возле обрамляющих поле лип она резко поворачивает налево. В двадцати футах от поворота паслось у ручья стадо. Он посмотрел на часы. Салли и девочки еще спят. Он им сказал, что поедет на загородную встречу и что выехать надо очень рано. Салли пошевелилась и что-то сонно пробормотала, когда муж вылезал из постели; потом протянула теплую со сна руку, чтобы вернуть его для прощального объятия. Чтобы придать достоверность своей легенде, ему пришлось принять душ, побриться, одеться в деловой костюм и натянуть галстук. Перед тем как спуститься вниз, он задержался на лестнице, раздираемый желанием войти в комнату дочерей, но в конце концов прошел мимо – у него не хватило мужества. Он приехал на излюбленное место семейных пикников, остановил машину на подъеме и переложил канистры с бензином из багажника на заднее сиденье.

Снова садясь за руль и включая мотор, он издавал тихие плачущие звуки – слабые, похожие на жалобные стоны котенка. Машина сначала ехала медленно, потом набрала скорость. Где-то метров за шестьдесят до поворота мигнули тормозные огни, автомобиль было приостановился, но почти сразу же разогнался снова; Бакстон остервенело переключал передачи. Когда он достиг изгиба дороги, мотор работал на самых высоких оборотах. Автомобиль рассек дорогу надвое, на секунду воспарил над придорожной канавой, а потом со страшной силой врезался в липы, ломая нижние ветки. Стадо в панике унеслось в дальний конец пастбища.

На мгновение воцарилась тишина. Природа словно поглотила всю энергию удара, как вентилятор, засасывающий дым. Через пару секунд полной тишины снова послышалось пение птиц и шелест листьев на ветру; издалека донеслось блеяние овцы, потерявшей ягненка. И вдруг раздался низкий глухой звук взрыва, эхо от которого разошлось вверх по холму, словно удары пневматического молота; из машины внезапно вылетели блестящие языки огня, моментально охватившие кузов; красные и оранжевые лепестки горели, как солнце.

Три дня лама не отходила от детеныша. Мать охраняла и защищала маленькое безжизненное существо, словно сила ее инстинкта могла вернуть ему жизнь. Хищники и падальщики пытались приблизиться, но она каждый раз яростно кидалась на них, и они ретировались. Иногда они собирались по трое-четверо и ходили кругами вокруг трупа; лама бежала в одну сторону, прогоняла хищника и возвращалась к телу жеребенка; потом бросалась в противоположную сторону, преследуя зверя. Но теперь ее силы иссякли, материнский инстинкт ослабел – пора было уходить. Лама в последний раз обнюхала маленький безжизненный мешок кожи и вялые ноги, лизнула их и потрусила прочь, пробираясь среди огромных валунов.

Сонни Морено смотрел, как птица снижается и планирует на мертвечину. «Господи, – пробормотал он про себя, – они действительно великие матери». Ловко орудуя крючковатым клювом, словно разрывая тряпку, птица быстрыми уверенными движениями вспорола жеребенку живот и засунула голову во внутренности. Потом она вылезла, испачкав лысую макушку запекшейся кровью, держа в клюве куски кишок и обрывки желудка.

Это было обычное патрулирование. Они – Сонни, Датчанин и «помойка» – сделали передышку. Кроме них, было еще три патруля, разбросанные в десятикилометровом районе. Базовый лагерь находился в тридцати километрах к югу, там располагались основные силы.