Она спросила, и голос ей ответил. Он рассказал ей все: что он хочет сделать и как сильно ему этого хочется. Он рассказал о желтом платье, о волосах, о ее теле и ее лице, и что произойдет, и что он будет ощущать при этом; рассказал во всех подробностях – дюйм за дюймом, минута за минутой, – не забывая ни малейшей детали; она слушала, ошеломленная безумными фантазиями, как ребенок, увлеченный страшной сказкой, а голос все шептал и шептал, то и дело повторяя ее имя – Лаура... Лаура... – точно Божье благословение.

Когда Дикон вошел в комнату, она сначала посмотрела на него невидящим взглядом, потом приоткрыла рот и подняла руку, словно защищаясь от надвигавшейся и растущей на глазах фигуры.

Из горла у нее вырвался глухой звук, потом другой, более резкий. Она была похожа на проснувшегося человека, пришедшего во сне на край высокого утеса. Дикон молчал и не приближался к ней.

Она сделала неуверенный шаг к обрыву, потом еще один, вытянув руки в надежде, что он увидит, с какой высоты она упадет и как долго ей лететь. Потом она шагнула в никуда, словно взлетая с обрыва; члены ее обмякли, и она упала бы, если бы он не подхватил ее.

Она ходила по квартире вместе с ним, боясь оставаться одна. Он пошел на кухню, чтобы приготовить кофе; она последовала за ним и стояла рядом, пока он доставал чашки и наполнял чайник. После, когда к ней начал возвращаться голос, Дикон подошел к окну и выглянул наружу; она пошла с ним и встала позади него – так, чтобы на нее не падал свет.

Постепенно Лаура рассказывала ему все больше и больше, начиная и умолкая, собирая куски сказки, слышанной ею по телефону. Теперь она поняла, что это был не рассказ: рассказ уже в прошлом, и у него есть конец. А то, что слышала она, больше напоминает обещание.

Дикон обнял ее, когда она рассказывала о том, что обещал голос. Истощенная воспоминаниями, она поспала с полчаса, уткнувшись ему в плечо. Проснувшись, Лаура сразу же схватила его за руку, будто испугавшись, что он отодвинулся от нее слишком далеко. Страх парализовал ее волю. Между ними все было сказано и сделано, и ему ничего не оставалось, как пойти в спальню. Она последовала за ним и спокойно дала себя раздеть, а потом прижималась к нему, когда он раздевался сам. Они легли в постель, и Лаура крепко обняла его, обвив ногами.

Внезапно она вскрикнула и раздвинула бедра; стремясь к максимально тесному соитию, она скрестила ноги у него на спине и обхватила его руками. Казалось, они склеились намертво, но она вжималась в него все плотнее и плотнее, раскачиваясь из стороны в сторону, руководимая одновременно и страхом и страстью. Казалось, она была одержимой, а он – изгоняющим бесов.

Этот дом стоял в чаще леса, в зарослях вереска. Сначала Дикон был снаружи, разглядывая каменный фронтон и переплеты оконных рам; потом он оказался внутри, где царил вечный полумрак и было так много пыли, что он почувствовал ее на зубах. Вокруг стоял слабый непрекращающийся шум. Прислушиваясь к нему, он понял, что это удары закрывающихся дверей; они хлопали одна за другой, словно звуки его прохода по дому где-то задержались и донеслись до него только сейчас. Как повторное воспроизведение записи, как напоминание. Перед ним встала еще одна дверь, но, еще не доходя до нее, он почувствовал что-то и остановился. Сначала это было просто предчувствие опасности, животный инстинкт, предшествующий знанию. Его насторожил резкий и горячий запах, раздражавший ему ноздри и горло. Дикон вернулся в ту сторону, откуда он пришел, и, хотя ничто не указывало на это, сразу же понял, в чем дело. Дом горел.

От страха сон отлетел. Дикон проснулся и подпрыгнул на кровати, словно к его груди приложили электроды. С минуту он испуганно озирался вокруг, но мягкий зеленоватый свет успокоил его. Первой его разумной мыслью было: «Что теперь?»

Женщины, которые были у него после смерти Мэгги, приходили и уходили из его жизни бесследно.