Женщины, которые были у него после смерти Мэгги, приходили и уходили из его жизни бесследно. Он не знал, как их звали, не помнил, как они выглядят и как говорят. Если бы ему потребовалось найти их, он долго бы вспоминал их голоса и лица.

Его беспокоило то, что произошло между ним и Лаурой минувшей ночью. Он знал, что это можно рассматривать как случайность, причиной которой послужили телефонные звонки и страх Лауры, – все было как бы нереально, никто из них не собирался делать это и, следовательно, не может отвечать за свои действия. Надо сейчас же встать и уйти и никогда не упоминать о происшедшем; пару дней не встречаться с Лаурой, а потом – не холодность, конечно, а товарищеское отношение, дружба, но на расстоянии вытянутой руки. Конечно, это никак не будет связано с тем, что почувствует или в чем будет нуждаться Лаура, но исходить придется из принципа: боль других – это боль других. У тех, кого отвергли, есть свои методы – замкнутость, раскаяние, ненависть к себе.

Дикона беспокоило не то, может ли он забыть о случившемся, а то, насколько ему этого хочется. Ему вспомнилось, как Лаура сидела на полу в спальне Кэйт с открыткой из Греции и ревела. Дикон обнимал ее, когда она плакала, хотя это было необязательно. Постель стала логическим продолжением, и он понимал, что не жалеет об этом. Но ему было трудно отделить жалость от желания: ведь он провел столько времени, жалея самого себя.

Он быстро прошел через коридор в гостиную. Лаура сидела, голая, на корточках перед открытым камином. Сквозняк задувал в трубу большие языки желтого пламени, которому Лаура помогала разгореться при помощи чего-то, похожего на керосин или спирт. Она потыкала огонь кухонным ножом, не замечая Дикона, – то ли была слишком занята, то ли слишком поглощена своим занятием, чтобы узнать его. Он подошел ближе и посмотрел в камин через ее плечо; она не обернулась.

В камине горело платье, хотя поначалу было трудно сказать это с уверенностью, потому что оно было того же цвета, что и языки пламени.

Мужчины, которым было нечего вспомнить, бросали туда монетки и жадно смотрели в щелку пустыми немигающими глазами. Зажигался свет, и включалась музыка. В кабинке появлялась усталая девушка и широко расставляла ноги, демонстрируя промежность, потом поворачивалась, наклонялась вперед и виляла попой. После этого она покачивала грудями и совала палец между ног. Проделав все это, девушка озиралась по сторонам и смотрела, в какой из кабинок зажжется свет. Мужчины фантазировали; они были грубы и неуемны в своих фантазиях, веря, что девушка на самом деле их хочет. Им действительно было нечего вспомнить.

Между рестораном и мясным рынком стоял небольшой домик. За его узкой дверью возвышалась лестница из пяти пролетов. Контора «Спрус» находилась на последнем этаже. В маленькой приемной на столе стояли пишущая машинка, телефон, лак для ногтей, лежала пачка сигарет, бумага и номер «Космополитена». Дикон прошел сквозь приемную и открыл дверь в кабинет. За письменным столом сидел мужчина и ел принесенный из ресторана сандвич с соленой говядиной. Он посмотрел мимо Дикона в приемную и вздохнул, потом отложил сандвич и встал, протягивая руку. «Коттерел», – назвал он себя. Это был довольно высокий мужчина, хотя полнота скрадывала рост. Его светлые волосы уже начинали редеть, улыбка обнажала немногие оставшиеся зубы. Он показал на пустую приемную:

– Она приходит и уходит, когда ей вздумается. Ее поведение – загадка для меня.

Дикон присел на стоявший у стола обтянутый черной кожей стул с прямой спинкой.

– Клиенты обычно звонят, – продолжал Коттерел, – и наши работники выезжают к ним на дом, чтобы подписать договор. Сколько у вас квадратных метров?

– У меня нет квадратных метров, и я не собираюсь подписывать договор, – ответил Дикон.