Да, ей прислали уведомление, да, с нею были лю­безны и предупредительны. Но ведь она там, в дирек­ции, была не одна, а вместе с Виктором. Да, они твердо обещали, поскольку те денежные средства, о которых вел с ними переговоры Виктор, по его словам, были им перечислены. И тогда же было сказано, что буквально днями ее пригласят для заключения контракта. Но если это так, то почему же они упорно молчат теперь? Чего ждут?

И тут словно ошпарила невероятная мысль. Ей же отлично известно, что и по телевидению, и в газетах подробно расписывалось то покушение! Сама она ни­чего этого не видела, не было тогда времени, а после — желания. Но ведь у руководства Большого театра мог­ла возникнуть мысль, что после того покушения ника­ких больше переговоров о переходе примы-балерины Светланы Волковой из Санкт-Петербургского театра оперы и балета в труппу Большого театра быть не мо­жет! Никто из них даже не поинтересовался состояни­ем ее здоровья! По меньшей мере — подло! Да и она сама ведь тоже не позвонила, не приехала, не показа­лась, откуда же им знать, что с ней? Нет, могли бы, ко­нечно, даже обязаны! А что не сделали, не поинтересо­вались, в конце концов, Бог им судья. Значит, пора на­помнить о себе.

Охрана не советует ей пока покидать квартиру без острой надобности. Все, в чем она нуждается, ей обес­печивают — молча и как будто равнодушно. Словно она и не женщина. Но это — их дело, она им за это пла­тит приличные деньги. Но что значит — нельзя, если срочно надо?

И Светлана решила прямо с утра созвониться с ди­рекцией Большого театра, с этим смешным, лысым ко­ротышкой Ахундовым, который ей без конца строил умильные глазки, когда она посещала дирекцию, и су­ровым тоном поинтересоваться, почему с нею до сих пор не заключен обещанный контракт. А если спросят, отчего-такой тон, она ответит, что в связи с легким ра­нением, которое, впрочем, не оказало никакого влия­ния на ее творческие способности и физическую фор­му, она тем не менее собирается немного отдохнуть, скажем, на юге Франции — перед грядущим сезоном. Вот так, категорически и безапелляционно указать им на их место. На будущее. И после того как решение было ею принято, она практически мгновенно заснула и про­спала до утра сном счастливого младенца.

Утром она впервые за время болезни с удовольстви­ем сделала привычную зарядку, приняла душ, наложи­ла минимум макияжа, затем легко позавтракала, не за­быв предложить и дежурившему в прихожей на диван­чике, поставленном специально для этой цели, охран­нику Николаю Щербаку, но тот вежливо отказался. Поинтересовался, правда, куда она собирается сегодня выйти. И есть ли в том острая необходимость.

Объяснять было долго, да и вряд ли этот человек, с абсолютно отсутствующим на лице выражением хотя бы элементарного внимания к собеседнику, понял бы ее нео­тложную нужду. Сказала, что должна предварительно созвониться с дирекцией театра по поводу контракта, а затем, видимо, и подъехать, чтобы его подписать.

—     А что, сюда привезти этот ваш контракт нельзя? — с тупым равнодушием спросил охранник.

—   Можно, — теряя терпение, с легким вызовом от­ветила Света, — но это, извините, в приличном обще­стве не принято. У нас, на театре, свои законы, кото­рые мы все стараемся блюсти.

—   Ну раз так, какой базар? — грубовато согласил­ся Щербак. — Я только согласую с моим начальством.

—    Сделайте одолжение, согласуйте, — ядовито «одобрила» она и добавила: — И машину мне вызови­те, пожалуйста.