И Али Магомедович, не видя для себя иного выхо­да, действительно собрался ненадолго исчезнуть из Москвы, полагая, что семью теперь не тронут. И сде­лал бы так, если бы не посланец от Рустама Алиевича. Как тот нашел его, Али до сих пор не догадывался, од­нако же нашел и строго предупредил. А Рустама обма­нывать нельзя, это знает вся московская диаспора...

Грязнов оценил «честность» Зароева и дальше пу­гать этого давно мокрого от страха и усердия осетина все-таки, а не лезгина не стал. А с осетином, кстати, вышла такая штука.

Не сильно разбираясь в различиях тех или иных малых наций бывшего Советского Союза, Вячеслав Иванович рассуждал всегда так: лезгины — это кото­рые знаменитую «лезгинку» танцуют. А у кого он ее видел в самом лучшем исполнении? Ну, конечно, у ши­роко известного во всем мире грузинского ансамбля песни и пляски! Значит, кто лезгины? Одна из грузинс­ких, так сказать, народностей. Почему нет? И когда Денис назвал Зароева лезгином, подумал, что, навер­ное, тут что-то не то. Ведь если он из грузин, тогда и его фамилия кончалась бы на «швили» или «адзе», ну как тот же Шеварднадзе. Он и спросил, ничтоже сумняшеся, чтобы разобраться все-таки, какое отношение он имеет к азербайджанской диаспоре, в которой так высоко чтят его приятеля Рустама Алиевича:

—   Так вы кто же, грузин?

—    Еще лютше! — с неожиданным пафосом и про­рвавшимся акцентом заявил этот мокрый сморчок. — Асэтын!

«Ну лучше или нет — это не тот разговор, — едва не рассмеявшись, подумал про себя Грязнов. — Вон и Сталин, говорят, был осетином, а фамилия — Джугаш­вили. И что из этого?» Но развивать тему не стал, мож­но окончательно запутаться, когда владеешь предме­том слабо.

Короче говоря, выслушав почти слезную исповедь перетрусившего «асэтына», Вячеслав Иванович отпра­вил его со своим сотрудником к криминалистам, что­бы тот помог им составить фотороботы тех братков, что осуществили операцию по захвату женщины — за­ложницы? опасной свидетельницы? жертвы маньяка- насильника? — все это еще предстояло выяснять. Но перед тем как отправить его на Петровку, 38, приказал подробнейшим образом изложить показания на бума­ге и озаглавить их как добровольное и чистосердечное признание. Другими словами, явка с повинной позже сможет облегчить участь Зароева, если суд сочтет его соучастником преступления.

Были еще показания секретарши директора, но она как-то не запомнила «странных» посетителей, а в день похищения балерины вообще их не видела. Зато очень хорошо запомнила, как сильно пострадал от грубых действий бандита, сопровождавшего балерину, сотруд­ник охраны дирекции театра. Пострадала, между про­чим, и сама секретарша, ибо от жутких угроз в свой адрес едва не лишилась сознания на рабочем месте, но уж рабочий-то день потеряла полностью, поскольку так и не смогла до конца служебного времени привести в норму свое физическое состояние и успокоить нервы.

Прослышав уже о подробностях «контакта» этих сотрудников дирекции с Николаем Щербаком, со слов того же Дениса, Вячеслав Иванович и сам не знал, хо­хотать ему или плакать. Ну надо же, едрит ее мать, не хватало теперь еще и сыщику оправдываться! И что за люди! Откуда они такие взялись?! И так ничего путно­го нет, а еще они под ногами болтаются...

Была еще, правда, черная машина марки «БМВ», которая неоднократно «паслась» во дворе, на улице Доватора, и номер которой могли случайно запомнить местные деды и бабки. Но этим вопросом сейчас уже занимались опростоволосившиеся парни Дениски. И поделом им — так промазать! Вот тебе и заработали деньжат, отыскали пропавшую балерину! Лучше б уж <style name="BodytextBold">и не совались.