Может, он и угрожал, и скандалил, но, видимо, уже тихо, потому что ничего слышно не было. Даже сапоги перестали скрипеть.

Колька подождал, подергал ручку — заперли снаружи! «Ну это уже край!» — возмутился он и начал ее трясти.

Вдруг дверь открылась, и на пороге предстала Маргарита, да еще с таким выражением лица, что Колька тотчас поджал хвост. Главврач с клюквенным румянцем на обычно бледных щеках, с бешеными глазами, раздувшимися ноздрями, яростно рявкнула:

— Что еще?!

Подавляя желание закрыться руками, Колька прошептал:

— Я молчу, молчу. Просто хотел…

— Что?

— Маргарита Вильгельмовна, отпустите к родителям съездить.

— Нет! — отрезала она.

— Маргарита Вильгельмовна, будьте человеком! — заныл Колька. — Двадцать лет свадьбы, юбилей!

— Позвоню, поздравлю и от тебя.

Он окончательно всполошился:

— Что вы, что вы! Неужели так прямо и скажете, что я в больнице?! Мамка же с ума сойдет!

— Не сойдет, — безжалостно заявила Шор, — я подберу слова. У тебя все?

— Да не все у меня! Как у меня может быть все? Я что, под арестом? Почему не выписываете, почему держите, как жирафу в клетке?!

— Сказано красочно, — похвалила главврач. — А теперь прекращай вопить и слушай внимательно. Цыц, я сказала! — Подняв палец, она прислушалась, убедилась, что все в порядке, и лишь потом продолжила: — Ты вовремя поднял этот вопрос, молодец. Я сейчас едва выставила твоего муровского приятеля, Сорокин в настоящее время на приеме у прокурора…

— Даже у прокурора?! Зачем?! — окончательно обалдел Колька.

— Тебя вытащить из петли. И до тех пор, пока не решится вопрос, если ты хоть полноса из больницы высунешь — не факт, что скоро свидишься с мамой и папой. Или, говоря еще проще: за ворота выйдешь и, как это… хана.

— Кому?

— Мне. И Сорокину. И многим другим людям, которые содействуют, не знаю их имен.

— Я же помочь хотел, я пытался вора и убийцу задержать, сумку в глаза не видел — и мне же такое… да за что?

— Далеко не всегда бывает «за что», главное — понять, для чего.

— Не понимаю.

— А раз не понимаешь, то и помалкивай. Маме с папой я позвоню.

— Не надо, Маргарита Вильгельмовна!

— Лучше будет, если следователь позвонит?

Вопрос, не требующий ответа. Колька повесил нос, но все-таки еще раз повторил:

— Не надо сейчас. Ну правда не надо.

— Сейчас не надо. А когда? Что ты замышляешь? Имей в виду, я шутить не намерена.

— Я знаю, знаю… Просто потому, что вдруг вы позвоните, мать вся на нервы изойдет, а тут Николай Николаевич приедет и скажет, что можно меня выпускать. Я приеду, а там…

— Не блажи! — прервала Шор. — Нет так нет, звонить не буду. Только имей в виду, если замечу хоть маленькое нарушение режима, тотчас запру насовсем. Даже без променадов по коридорам.

Колька не выдержал, съязвил:

— А на горшок как же?

— В утку, — хладнокровно заявила главврач, — понял?

И Колька Пожарский признал, что все понял, даже не думает, готов слушаться и выполнять. Главврач — дьявольски умная тетка — не поверила, но сделала вид, что довольна.

— Вот и славно.

Тут в палату тихонько поскреблись, и Маргарита глянула на свои часы:

— Ага.