– Да, – рассеянно пробормотала студентка, не в силах взять в толк, зачем понадобились этому странному мужчине в дорогом пальто и широкополой шляпе два билета, если он пошел в театр один.

– Эй, такси! – крикнул ее лысеющий спутник, взмахивая рукой.

Шофер, высадивший пассажиров и собиравшийся отъезжать, притормозил.

– У меня просто раскалывается голова!

– Давай заедем в аптеку.

Студентка подумала: «Да, в твоем возрасте наверняка будешь знать все хорошие аптеки в городе». И, приложив ладонь ко лбу, произнесла:

– Обычно мне таблетки не помогают.

– А что же?

– Чашка крепкого кофе, рюмка коньяка… – Тогда по дороге заедем в бар, и я попробую тебя полечить, может, удастся.

Девушка тяжело вздохнула:

– Может быть.

Он сдал свое пальто в гардероб и на вопрос, не нужен ли ему бинокль, улыбнулся гардеробщице:

– Спасибо, у меня свой, – и показал ей мягкий, потертый футляр с искусно переделанным театральным биноклем.

– Вы, наверное, заядлый театрал?

– Почему?

– Во-первых, только заядлые театралы приходят со своими биноклями, а во-вторых, футляр очень потертый, значит, он часто уходит из дома.

– К сожалению, вы немного ошиблись. Я и рад был бы ходить в театр почаще, но дела… Этот бинокль принадлежал еще моему отцу.

– Да, то-то я вижу, лицо мне ваше не очень знакомо. Хотя, кажется, когда-то видела. Всех, кто ходит к нам постоянно, запоминаю. Жаль только, сейчас многие из тех, кто ходил на все премьеры, не могут уже позволить себе купить билеты.

– Конечно, жизнь тяжелая, – сказал Глеб дежурную фразу, хотя по его костюму, шляпе и пальто о тяжести сегодняшней жизни судить было трудно.

Глеб вспомнил об обещании подарить дежурному администратору коробку конфет.

«Ничего, подождет до антракта. А мне нужно осмотреться».

Перед входом в зрительный зал Глеб купил программку и либретто оперы. Он сделал это абсолютно машинально, ведь сегодня спектакль его, можно сказать, совершенно не интересовал. Да и содержание оперы он знал наизусть, как, впрочем, и большинство ее музыкальных тем.

Он занял свое место, положил программку и либретто на сиденье рядом – как-никак ему принадлежало целых два кресла, – бинокль пристроил на обитом красным бархатом парапете. Музыканты еще только усаживались в оркестровой яме, откуда то и дело раздавались резкие трели, скрипение смычков по струнам.

Занавес плотно прикрывал сцену, и пока прибегать к помощи бинокля было бы неосмотрительно. Глеб также не рисковал вплотную придвигаться к парапету. Он осматривал зрительный зал незаметно, скользя ленивым взглядом по рядам. Все ложи были еще пусты.

«Нет, не станет он сидеть в партере, а тем более, на балконе. У него на морде написано, что в оперу ходить ему противопоказано, и вся его интеллигентность – это бородка и очки в тонкой оправе, которые прикрывают лживые и жадные глаза».

Постепенно наполнялись и ложи. Глеб внимательно следил за публикой.

«Скорее всего, – рассуждал он, – Иванов приехал сюда что-то передать или наоборот – получить, а может, назначил встречу с человеком, о которой не должен знать никто».

Возня и бессистемное музицирование в оркестровой яме прекратились.

Прозвучал последний звонок, и свет в зале начал медленно гаснуть. Теперь Глеб Сиверов со спокойной душой мог позволить себе взять бинокль и сделать вид, что смотрит на задвинутый занавес, будто не знает, что, пока звучит увертюра, он не разойдется, не откроет декорации.