Но сила духа, унаследованная от предков воинов, и навыки самообладания, полученные в монастыре, позволили ей устоять. Она принудила себя сделать шаг, потом другой, и так, шаг за шагом, добралась наконец до носилок. Лишь по крайней необходимости она позволила Сарику помочь ей расположиться на сиденье паланкина.

– Пора в путь, – не своим голосом произнесла Мара.

Она не назвала места их назначения: об этом уже позаботился Сарик, и Люджан знал, что их ожидает впереди. Но Кевину это показалось странным, и он насторожился.

– А куда же мы сегодня направляемся? – спросил он несколько более резко, чем обычно.

Мара не осмелилась открыть рот. Чувствуя, что глаза наполняются слезами, она поспешно задернула занавески. Взмахом руки Люджан подал носильщикам команду подниматься, а почетному воинскому эскорту – выступать из ворот городского дома. Сарик не отрывал от мидкемийца взгляда, в котором сквозило нечто очень похожее на сожаление.

– Не будет ли кто нибудь настолько любезен, чтобы объяснить мне, отчего все ведут себя так, словно мы собираемся на похороны?! – без всяких околичностей осведомился Кевин. Ответом на прямой вопрос было обычное цуранское бесстрастное молчание, поэтому он изменил тактику и попробовал рассмешить спутников.

В другое время его выходки подвергли бы тяжкому испытанию выдержку воинов Мары, но сегодня самые уморительные перлы его остроумия ни к чему не приводили. Он не добился ни от кого даже намека на улыбку и возмущенно бросил:

– Ну, боги мне свидетели, вы тут все сами как покойники!

Удостоверившись, что самые лучшие его шуточки пропадают втуне, Кевин приуныл и тоже погрузился в молчание.

Кортеж пробился сквозь уличную сутолоку Кентосани и повернул в сторону более скромного района, раскинувшегося вдоль южного берега реки. Впереди показался высокий забор из широких толстых досок. Кевин встал на дороге как вкопанный, и лишь бойцовская реакция помогла воинам, шедшим сзади, не наткнуться на него.

– Подобные местечки мне доводилось видеть и раньше, – заявил он язвительным тоном, как будто имел право обвинять. – Что нам понадобилось на невольничьем рынке, Мара?

Воины Акомы не стали дожидаться сигнала: от Кевина можно было ожидать чего угодно. Проворно и решительно они сомкнулись вокруг мидкемийца и заломили ему руки за спину.

Скрученный Кевин в ярости дернулся, опоздав на долю секунды. Воины крякнули от напряжения, но не ослабили хватки.

Из за образовавшейся суматохи движение на улице остановилось, и к ним уже стали оборачиваться любопытные прохожие.

– Боги! – взорвался Кевин, пораженный в самое сердце вопиющим предательством. – Ты меня продаешь!

Его крик едва не разбил сердце Мары. Она отдернула занавески паланкина и взглянула в голубые глаза, горящие неистовой яростью. Язык отказывался ей повиноваться.

– Почему?!! – громко выкрикнул Кевин с таким отсутствием всякого выражения в голосе, что Мару словно ударило. – Почему ты решила так со мной поступить?

Кевину ответил Люджан; ответил нарочито грубо, ибо опасался, что его собственный голос может выдать чувства, совсем не подобающие воину, и тем более офицеру его ранга.

– Госпожа расстается с тобой не по своей воле, Кевин, а по приказу императора!

– Будь проклят Свет Небес! – возопил взбеленившийся Кевин. – Чтоб ему провалиться, вашему паскудному императору, в самую нижнюю преисподнюю Седьмого Ада!

Из окон уже высовывались головы зевак; прохожие останавливались, чтобы поглазеть на потасовку.