– Если мне поручена постройка изгороди, то не жди, что я соглашусь ставить прогнившие столбы, которые повалятся в первый же сезон дождей. А на будущий год мне придется чинить эту гниль.

– Что тебе придется делать на будущий год, решат другие. – Несмотря на все усилия, Мара никак не могла перехватить инициативу в этом разговоре. – Никто не давал тебе права хватать купца, продавшего нам гнилые столбы, и подвешивать его за ноги над рекой.

Кевин наконец то разжал руки и ухмыльнулся:

– Неужели? А я то думал, это моя прямая обязанность – проверять качество древесины. Привез прочные столбы – повисишь на них малость, но останешься сухим. Привез дрянь – не обессудь, если даже твоего веса эти гнилушки не выдерживают; окунись в речную муть и в другой раз подумай, прежде чем сбывать нам залежалый товар.

– Ты опозорил мое имя! – воскликнула Мара. – Купец, которого ты окунул в речную муть, оказался членом гильдии, да к тому же выходцем из уважаемого семейства. Джайкен еле уговорил его принять отступное, чтобы замять этот случай.

С ловкостью дикого зверя, которая всегда поражала Мару, Кевин вскочил с пола и зашагал из угла в угол.

– Не могу вас понять, – выкрикнул он, разрубая воздух рукой. – Ведь вы, цурани, – цивилизованные люди, образованные, дальновидные. Но ваш пресловутый кодекс чести – это какое то помешательство. Вы поступаете себе во вред, прощая человеку обман, лень, недобросовестность только потому, что он появился на свет в благородной семье. В то же время другой человек, пусть даже стократ лучше этого, обречен на прозябание только потому, что ему не посчастливилось родиться благородным. – Он резко остановился и посмотрел Маре в глаза. – Стоит ли удивляться, что твой отец и брат сложили головы! Если бы у вас было принято руководствоваться здравым смыслом, а не рассуждениями о долге и традициях, твои близкие скорее всего остались бы живы.

В запальчивости Кевин не заметил, что властительница мертвенно побледнела.

– Не хочешь ли ты сказать, что наш народ глуп? – У нее из памяти еще не изгладились подробности смерти родных. От мысли, что они бы вернулись домой целыми и невредимыми, если бы поступились цуранским кодексом чести, у нее заныло сердце. Кевин открыл рот, но Мара не дала ему ответить. – Больше ни слова, – дрогнувшим голосом отрезала она и отвернулась, чтобы скрыть непрошеные слезы – свидетельство позорной слабости.

Но Кевин успел заметить, как блеснули ее глаза. Он опустился на колени и неловко коснулся ее плеча.

– Я не хотел тебя обидеть. Просто не смог сдержаться: мне казалось, я во всем тебе угождал, а ты без всякой причины вышвырнула меня из усадьбы. – Он перевел дыхание и виновато пожал плечами. – Кому легко признавать свою вину? В этом я такой же, как все.

– За тобой нет никакой вины, – тихо ответила Мара, не поворачивая головы.

– Просто ты меня напугал. У тебя бывают дельные мысли, а бывают и злые – они оскорбительны для богов, для всего, во что я верю. Я не хочу, чтобы твоя ересь попирала небесные законы и грозила обратить Акому в прах.

Ее плечи затряслись от рыданий, и сердце Кевина дрогнуло. Прижав ее к себе, он зашептал:

– Мара, пойми, иногда могущественные и алчные люди толкуют небесные законы к своей выгоде. Теперь я начал разбираться в ваших верованиях. Для вас Лашима – примерно то же самое, что для нас Килиан, а Килиан – это божество добра и любви. Так неужели ты думаешь, что по воле Лашимы у тебя отсохнут руки, если ты подашь милостыню бедняку?

– Не знаю. – Мару бил озноб. – Прошу тебя, не говори больше ни слова. Кейок и Люджан подняли гарнизон навстречу войску Минванаби. В такое время нельзя навлекать на Акому гнев богов.

Его руки ласково гладили Мару по спине, а потом осторожно развернули ее хрупкие плечи, чтобы она оказалась к нему лицом.