Син с силой провёл ладонью по лицу, стирая налипший прах.

— Услышь меня, Дарительница и Собирательница! Войди в моё тело и взгляни на мир моими глазами! Пусть откликнутся все Глаза и Длани мира, приветствуя тебя! Не по принуждению, но по своей воле я прошу — распахни мою душу и войди в мир живых, призвавший тебя. Ибо ты и я одно целое и нет между нами преград!

Как передать это ощущение, когда немыслимая мощь входит в тебя, распирает, выплёскивается, разрывая душу и тело. Это не жалкие крохи силы, доступные дланям, не мистические потоки, в которых черпают силы маги. Это власть превыше мечтаний властолюбцев, закон и не снившийся государственным деятелям, то, что приходит в мир только по зову и ненадолго, чтобы всё хрупкое мироздание не опрокинулось под тяжестью богини.

Для призвавшего, это маленькая и в чём-то даже приятная смерть. В определённый момент создаётся впечатление, что тело и душа разрываются, не выдержав присутствия богини, и жрец как будто наблюдает всё со стороны. И потом, когда всё заканчивается, вдвойне странно возвращаться в совершенно целое тело, ничуть не пострадавшее от явления Милосерднейшей.

Син видел, как его переполненное божественным присутствием тело небрежно отбросило страшный клинок и протянуло руки навстречу армии праха. Как осыпался больше никому ненужный и не опасный прах, оторванный от душ одним мимолетным усилием Собирательницы, изменившей законы мира в этом месте. И освобождённые от тяжкого груза призраки несутся неудержимым потоком через врата его тела. Служитель ощутил даже далёкий ужас его спутников, чьи души удерживали в телах только печати. А также почуял спешащую прочь нежить, ожидавшую за пределами городка храбрецов, которым удастся вырваться из ловушки.

Дарительница лишь на миг выглянула за ворота — и стало тихо. На несколько переходов вокруг не стало неупокоенных. И было немалым облегчением понять, что никто лишний, оставшийся без защиты печати, не отправился в гости Милосерднейшей раньше времени. Здесь ощущались лишь затаившиеся живые в казарме, сам Син и Госпожа.

Зачарованный, высший жрец вслед за призраками шагнул в объятья богини — и в своё тело. Печати болезненно напряглись и не пустили его дальше. Большая часть силы богини схлынула. Но Госпожа не торопилась уходить окончательно. Сейчас она присутствовала лишь частично, позволяя ему вернуться.

— «У нас осталось ещё одно дело, мой дорогой. Твой меч. Он почти пробудился. Не дело так долго пренебрегать своей частью. Только в твоих руках он способен творить чудеса, и твой долг — пробудить его и дать цель».

Поднятый меч по-прежнему был горяч и тяжёл. Липкие потёки собирались тяжёлыми каплями. Син испытывал отвращение — но всё же помнил, как полезно оказалось страшное оружие только что. Госпожа права. Он не может вновь спрятать этот клинок в другом мире. Эта сталь стала чем-то похожим на него — запятнанного давними преступлениями, но сражающегося за правое дело.

— Как мне пробудить его?

— «Его сила — в крови. Ты сам недавно рассказывал спутникам об одной необычной реликвии».

— Но её ведь украли! — Син замер, сражённый пониманием.

Искреннее веселье Госпожи ничуть не утешало. Можно было догадаться сразу. Но он не понял — или не хотел понимать. Конечно, когда он получил этот клинок, он уже был мастером. А мастера просто не способны пораниться собственным оружием. Меч пил кровь многих — но не хозяина. Как случилось, что хозяин стал бояться собственного меча. Или правильнее, когда он догадался, что его надо бояться?

Острое лезвие легло на левую руку, надавило, ещё сильнее. Син с удивлением посмотрел на клинок, затем на липкий след чужой крови на совершенно целой коже.

— «Он чувствует хозяина. И не хочет причинять вред. Ты знаешь сам, что надо делать».