Тот только глубоко вздохнул и нехотя отодвинулся. Оружия в руках не было, значит, Госпожа так спешно ушла не из нежелания сражаться лично. Может, у этого слабоумного хватило наглости оскорбить богиню?

— Она не ответила, — очень грустно сказал служитель жизни, глядя на Сина. В глазах былого фанатика не было привычной злобы. Только грусть и… Зависть?!

— Я не мог упустить случая… Она казалась мне главным мировым злом. Но… в ней не было ни капли ненависти! Я готов поклясться, твоя Госпожа действительно любит всех, живых и мёртвых, и заботится о них. Она рассказывала… и показывала, я никогда не понимал раньше силы, правящие миром. Но на мой главный вопрос она так и не ответила…

Сину пришлось приложить всю силу воли, чтобы не спросить, что же так интересовало его религиозного оппонента, и почему богиня избрала женский способ уклонения от ответа. В отличие от распространённого мнения, богиня могла лгать. Верховный жрец не раз замечал, что Госпожа лжёт паломникам, приукрашивая обстоятельства смерти и значения деяний мёртвых родичей вопрошавших. Но очень редко она отказывалась отвечать.

Глядя, как служитель Жизни отправляет привычный утренний ритуал, необычно вяло и как-то отстранено, Син внезапно понял, чем вызвана зависть оппонента. Те силы жизни, которым поклонялись носители зелёных ряс, не персонифицированы! Все их молитвы и ритуалы выглядят глупо и нелепо при столкновении с истинным божеством. С тем, кто действительно слышит молитвы и отзывается на них, отвечает на вопросы и хоть как-то демонстрирует свои чувства. Быть может, именно демонстративный уход от ответа в чём-то убедил сомневающегося служителя. Во всяком случае, больше не было обвинений и обличительных речей.

В это утро никто особенно не торопился. К некроманту всё равно успевали при дневном свете, так зачем торопиться и расходовать силы? Завтракали в единственном кабачке города, чьи обширные холодные подвалы сохранили немало снеди в полном порядке. Фурими торжественно выложил деньги за припасы на стойку бара, демонстративно проигнорировав издёвки воспрявшего духом приятеля.

С прахом, медленно растягиваемым ветром, сделать ничего не могли, поэтому похоронили только своих мёртвых. Для этого подобрали небольшой луг неподалёку от города. Никому не захотелось хоронить товарищей на осквернённом городском кладбище, с которого некромант явно поднял большую часть обитателей.

Так же неторопливо сварили чесночное зелье и обыскали весь город в поисках серебра. И если ограбленные, возможно, всё тем же некромантом, городская казна и арсенал ничем не порадовали, то в кузнице их ожидала приятная неожиданность. Около полусотни серебряных наконечников для стрел, и три меча, с лезвиями, окованными тонкими серебряными полосами. В городе, оказывается, уже знали о некроманте, хотя опасность его недооценивали.

Глядя, как ветераны примеряют по руке трофейное оружие и снаряжают стрелы, Сину приходилось сдерживать чувства. Эти люди знали, как опасен их поход, и насколько мало шансов выжить, но ничуть не боялись. Они верили в своего предводителя и мастерство служителя Смерти. И они не отступили бы, даже зная заранее, что это будет их последний бой. И глядя на них, жрец видел другие лица и слышал другие голоса, и чувствовал себя старым и бесполезным.

В этот день путь проходил молча. Притих даже приятель Фурими, поначалу немало поскандаливший по поводу воняющего чесноком оружия и агрессивно отвергнувший все предложения вернуться в Сайпир. Несколько раз они улавливали присутствие нежити — каждый раз позади от себя. Некромант и не думал преграждать путь врагам. Вместо этого он предпочитал преграждать им пути к отступлению.

Наскоро обсудив положение, решили неупокоенных в арьергарде не трогать. Это может занять время и истощить силы, необходимые для главного боя.