Жрец брёл, натужно вдыхая пыльный воздух через рукав рясы и отмахиваясь другой рукой от неупокоенных. Кто самое жуткое, эти мертвецы не были тупыми безвольными игрушками некроманта, призрачные лица выражали надёжду, разочарование, гнев. Мужчины бросались на него с кулаками, женщины ласково улыбались и пытались привлечь внимание своими уже бесполезными прелестями, дети плакали и протягивали ручки. Несчастные, проклятые души, страдающие, но неспособные понять, что только мешают спасителю.

Несколько раз служитель Милосерднейшей спотыкался, отлично понимая как опасно падать в этой обезумевшей толпе. Он мог просто задохнуться, захлебнуться облепляющим его прахом. Пару раз наткнулся на стены домов, ориентируясь только по наводке выглядывающих из окон «Глаз».

Пожалуй, этот безумный заплыв в море духов и праха стоил некоторых битв с врагами богини. Но там первый клинок храма хотя бы видел реального преступника, черпал силы в ненависти к нему и упрямо шёл к цели. Но как можно ненавидеть потерянные души, истомлённые ожиданием, жаждущие и не находящие покоя? Особый колорит мёртвому морю придавали бредущие без цели призрачные домашние животные. Несчастные создания, разделившие судьбу хозяев, и придающие новые грани спору о том, есть ли душа у животных.

К моменту, когда уставшая без толку гонять прах рука ударилась о распахнутую створку ворот, жрец устал так, как будто бегом добирался сюда от самого Сайпира без единой передышки. Расстояние от казармы до ворот, которое днём без спешки преодолевалось за пару минут, сейчас заняло больше получаса. По-хорошему, надо было бы отойти ещё дальше, аж к кромке леса, так риск повредить спутникам исчезал полностью, но Син не рискнул. Ещё полчаса такого напряжения ему не по силам. К тому же, в городе его хотя бы отчасти защищали стены — нематериальные души легко проходили через любые преграды, но не могли взять с собой свой драгоценный прах.

Служитель Дарительницы и Собирательницы прижался к закрытой створке ворот, переводя дыхание. Это оказалось серьёзной ошибкой. Он предполагал, что уже испытал весь напор неупокоенных во время движения, но сейчас, когда беззащитная с виду цель остановилась, мёртвые показали себя во всей красе. Они бросились на него со всех сторон, карабкались на стены домов и ворота и прыгали сверху, а прах вился вокруг водоворотом, обрушиваясь и осыпаясь непрерывным потоком.

Только сейчас Син испугался всерьёз, даже не за себя — за спутников и миссию. Гора праха мгновенно засыпала колени и чуть медленнее поднялась до пояса, тяжестью непрерывного падения давила на голову и плечи. Как ему произносить слова ритуала, если он даже дышит с трудом, через рукав?

В правой руке неведомо как объявился меч. Должно быть, намертво вбитые рефлексы воина сработали помимо воли. Лёгкое лезвие со свистом распороло пыльный воздух раз, второй — безо всякого эффекта. Но прежде, чем жрец решил вернуть клинок в ножны, что-то изменилось.

Рукоять вдруг стала липкой — как тогда. Присохшая намертво — никакой силой не очистишь, кровь текла по лезвию свежими струйками. Ещё один взмах — и мельчайшие брызги сорвались кровавым шлейфом, повисли мутной пеленой, ударили. Внезапно ставший очень тяжёлым и горячим меч едва не выпал из руки. Кровавая плёнка накатила встречной волной, отбрасывая мёртвых, разрывая водоворот праха.

Син с суеверным ужасом уставился на ожившее оружие. Он привык к его смертоносной мощи, привык к надёжности и стремительности, но не к тому, что клинок вмешивается в его дела…

— «Торопись! Не время для размышлений!»

Жрец встрепенулся, мельком глянув на вновь формирующуюся армию праха. Госпожа права. Позже можно обдумать, как относиться к кровавому клинку, но нельзя упускать данную им возможность. Тем более, что сдвинуться сейчас не так просто, прах, в котором служитель завяз по пояс, никуда не делся.

Син с силой провёл ладонью по лицу, стирая налипший прах.