Мы стали в стойку. Для баланса я вытянул левую руку в сторону, достаточно низко присел. Это мне нужно было делать обязательно, если противник, как итальянец, невысокого роста.

— Начали! — выкрикнул на испанском языке итальянец и сразу же пошёл в атаку.

Я отводил его выпады, уходил чаще вправо, разрывая дистанцию. Но всё это была лишь защита. Пусть и учебная шпага, но и она могла сделать массу неприятностей, даже учитывая, что мы были облачены в защитные деревянные, обшитые кожей доспехи.

— Хух! — уличив момент, на выдохе я метнул свою правую ногу в сторону соперника.

— Бум! — картина маслом — итальянец чуть приподнялся в воздухе, но, доказывая верность теории Исаака Ньютона о всемирном тяготении, плюхнулся на землю.

Недоумённо посмотрел на меня, приподнимаясь и щупая свою челюсть, проверяя, не сломлена ли она.

— О чём я и говорил вам, господин Норов, — усмехнувшись, говорил Манчини. — Вам не дано стать изящным фехтовальщиком. Но ваша сила в ином. Я превосхожу вас в опыте и искусстве владения шпагой во много раз. Но стоит признать, что я побеждён. А ещё у вас…

Франческо Манчини, отряхиваясь от пыли и грязи, рассказывал мои главные преимущества. Я и сам считал, что военно-прикладной рукопашный бой, как и понимание искусства владения ножом, помогают мне компенсировать пробелы в навыках фехтования. Как сейчас, когда я проявил изрядную растяжку и неожиданно, в момент, когда отвёл шпагу наставника в сторону, зарядил ему в голову.

— Я уменьшу цену нашего обучения на один золотой. Но тогда вы покажете мне некоторые из тех приёмов, которые я увидел впервые у вас. Расскажите, как можно выучиться так лихо бить ногами и руками! — потребовал Франческо Манчини.

— Мастер, но когда вы освоите те техники, которые будут неожиданными для ваших противников, вы и вовсе станете непобедимым. Разве это не стоит того, чтобы мы обучали друг друга бесплатно, словно друзья? — торговался я.

Ну не хотелось целых пять золотых отдавать, даже такому мастеру, как Манчини, который стоит всех пятнадцати золотых монет. Но это, если пройти с ним полный курс обучения, а не так как я, лишь недельный.

И то итальянец обладал каким-то уникальным даром педагога. Пусть он грубил, но этой грубостью чётко доводил до любого ума и восприятия свои требования, взращивал во мне азарт и злость. А это всё способствовало повышенной мотивации на каждом из занятий с итальянцем.

Он ушёл, чтобы завтра в обед, после того как я вернусь из полка, вновь прийти и три часа к ряду заниматься со мной фехтованием. Третьего июля у меня назначена дуэль с Даниловым, а четвёртого июля мне предстоит скрестить шпаги с Петром Александровичем Шуваловым.

Так что я ускорял свою подготовку, чтобы не только не опозориться во время этих поединков, выжить в них, но и продемонстрировать что-то такое, что точно не даст повода для сплетен, что гвардеец Норов на самом деле не такой уж и боец. Следовательно, не такой уж и гвардеец.

Если искусству фехтования я учился на свежем воздухе, то вот танцевать предпочитал всё-таки в доме. Да, в этом времени, как было заведено Петром Великим, танцы не считались уделом женоподобных лиц мужского пола. Напротив, в некотором роде общество принимало одномоментно и мужество, и утончённость мужчин.

Считалось, что блистательный дворянин должен быть одинаково хорош и в искусстве фехтования, и в сражении. Однако, он обязан был проявлять и чувственность, вплоть до того, что не стесняться своих слёз, признаний в любви, изящества в танцах.

— Предлагаю вам менуэт, — елейным голоском сказал учитель танцев.

Я ответил не сразу, подавил в себе желание рассмеяться. А потом всё же приступили к занятиям. Притупился у меня тут юмор, или перестроился. Теперь с даже незначительной ситуации или игры слов хочется смеяться.