Еще немного и плод будет перезрелым, цесаревна начнет думать, зачем она пришла, в конечном итоге, психанет и уйдет. Так что пора бы начинать взрослые игры.

— А давайте с вами сыграем в карты, — предложил я, извлекая из кармана заранее приготовленную колоду.

На лице Елизаветы Петровны вновь отразилось недоумение. Она посмотрела на меня с сомнением, разве сейчас время для игр в карты? Да и, насколько мне известно (спасибо знаниям из XXI века), будущая императрица Российской империи, если только я не повлияю на её становление, не любила карты.

— Предлагаю вам сыграть на раздевание. По очереди тянем карту, и чья карта менее значительна, тот снимает что-либо с себя, — сказал я.

На лице Елизаветы Петровны вначале появилось смущение, затем возмущение, а потом понимание, зачем всё-таки я облачился в одежду.

Она не ответила. Но, когда я протянул колоду, рука Елизаветы Петровны моментально рванулась к карте и вытянула всего лишь двойку. Я даже где-то похабно посмотрел на неё, предвкушая, что сам начинаю раздевать царевну. Инетерсно, а позовет она для того, чтобы платье снять служанку?

Когда одевался, я украдкой взял карты из буфета и немного их подтасовал. Совсем чуть-чуть, но так, что три элемента одежды Елизавете Петровне придётся снять первой. Так и случилось.

Уже через десять минут игры я вновь был в одних портках, а Матрена помогла снять цесаревне платье. Ну куда же ей, дочери Великого Петра, раздеваться самостоятельно! И слуг тут, как мне кажется, даже не стесняются. Они… как пылесосы, кофеварки — механизмы, выполняющие свои функции, но не более.

Но это же не так, и то, как смотрела на меня Матрёна, подтверждало человеческую сущность девушки. Как же она посматривала на Елизавету! Наверное, даже с ненавистью. У меня сразу же закрались мысли, а не сделать ли Матрёну засланной казачкой в свите Елизаветы Петровны? И мысль на удивление, и после показалась мне здравой.

— Пошла прочь! — когда Елизавета осталась в одной ночной рубашке, слегка просвечивающейся в свете четырёх зажжённых свечей, цесаревна с яростью прогнала служанку.

— И как нынче? Кто из нас выиграл? — на то, что я остался в одних портках, а женщина, сидящая напротив, была лишь в одной ночной рубашке, спросила Елизавета Петровна.

— Победила любовь! — провозгласил я.

Поднявшись со своего стула, я решительно направился к женщине. Елизавета томно дышала, её груди, большие, но не утратившие формы, подрагивали в предвкушении.

— Встань, иначе мне будет неудобно, — могло показаться, что я дерзок с цесаревной, но я потребовал это.

Было видно, что Елизавета Петровна хотела возмутиться на мое вульгарное обращение. Но поднялась, ведомая, скорее, инстинктами, чем разумом. Медленно, не спеша, глядя ей прямо в глаза, предвкушая грехопадение, я стал поднимать нижнюю женскую рубашку. Делал это медленно, и Лиза в небрежном, нетерпеливом жесте, стянула лямки рубахи с плеч. Последний элемент одежды, разделявший нас, рухнул на пол.

Я нарочно отстранился на шаг, рассматривая стоящую передо мной женщину. Да, она была красива, слегка полновата, но с удивительно красивыми ногами. Действительно, ей стоило гордиться и ногами, и грудью. Да и всем, включая неожиданно невинное лицо. Передо мной стояла порочное создание, но было в ней что-то и невинное. Не знаю, лицо, набожность…

Я резко рванул к Елизавете, начиная одаривать её поцелуями. Уже сразу она начала постанывать, давая понять, насколько эта женщина во власти своей похоти. А потом я завалил её на кровать.

Неистово, словно пещерный человек, брал свою самку. А потом был нежным, и вновь взрывался неистовством. Почему-то в голове промелькнула мысль, что я должен сделать всё, чтобы не опозорить то будущее, себя, всех мужчин, которые хотели бы оказаться на моём месте…

— Отчего же я раньше не встретила тебя? — тяжело дыша, с глазами, полными счастья, сказала Елизавета.