– Закрой рот, Николас, а то муха залетит, – резко произнес Гарольд. – Больше мне сказать вам нечего. Вы все меня подвели. Да, и ты тоже, Моцарт. Не надо на меня так смотреть. Где твоя шпага?

– Ой. – Николас с запозданием понял, почему не запнулся за нее по дороге к роялю. – Извините.

– Извинений недостаточно. Я хочу, чтобы во втором действии вы все исправились. Нет, преобразились! Вы можете. Я знаю, что вы можете творить чудеса.

Он развернулся и вышел, а мгновение спустя они услышали, как он обращается с пламенной речью к актрисам в соседней гримерной.

– Нечего сказать, воодушевил, – пробормотал Ван Свитен.

– Таких идиотов поискать надо.

– Не обращай на него внимания.

Борис разлил чай по пластиковым кружкам и спросил:

– Как вы думаете, налить Эсслину и его дружкам?

– Кстати, где они?

– Его я в последний раз видел за кулисами, когда он приставал к Джойси насчет пирожных. Господи, Дэвид, какой ты растяпа.

– Извини. – Дэвид Смай взял бумажное полотенце и вытер пролитый чай. – Я не нарочно.

– Я видел, как они втроем направлялись в сортир.

– Ого… – Борис выразительно повел рукой. – Троилизм , стало быть? Как у Шекспира?

– Ну нет. Можете говорить об Эсслине все что угодно, но он не извращенец.

В этот момент в дверях показались все три предмета разговора. Они стояли неподвижно, их тени мрачно расстилались перед присутствующими, и в перегретом, душном помещении словно бы повеяло холодом. Ничего хорошего это не предвещало. Эверарды с коварным видом застыли в ожидании, а Эсслин выставил голову вперед, как будто кого то выискивал, и его глаза сверкнули. Николасу показалось, что его голова удлинилась и слегка сплющилась. Как у змеи. Но Николас тут же упрекнул себя за такие нелепые фантазии. Это игра света, не более. Чистое воображение. Как и мысль, будто Эсслин высматривает его. Выискивает его. Однако у Николаса пересохло в горле, и он жадно отхлебнул чаю.

Эсслин сел и принялся перевязывать свой шейный платок. Всегда предельно уравновешенный, сейчас он был явно не в себе. Чересчур осторожные движения рук, дрожание челюсти, которое он лишь отчасти сдерживал, плотно сжимая губы, и неживой блеск в глазах выглядели очень красноречиво. Все, кто находился в гримерной, сразу поняли, что ведущий актер кипит от едва подавляемого гнева.

В наступившей тишине Борис собрал чашки и пробормотал что то нечленораздельное. Когда прозвенел звонок, все сразу устремились к двери, с опаской обходя стул, на котором сидел Эсслин. Николас оглянулся у выхода и поймал на себе такой злобный взгляд, что почувствовал, будто его ударили в живот. Убедившись, что его недавние предположения – отнюдь не фантазия, он поспешно отвернулся, но перед этим успел заметить, как Эсслин снимает свои перстни.

Николас не понял, почему это показалось ему зловещим. Возможно, из за разъяренного вида Эсслина любая мелочь в его поведении вызывала беспокойство. За кулисами Николас подошел к остальным актерам и встал немного поодаль, повторяя про себя следующую сцену и изо всех сил пытаясь мысленно вернуться в восемнадцатый век.

За несколько секунд до начала второго действия Дирдре заглянула в зрительный зал. Делая в антракте чашку кофе для отца, она хотела сначала добавить туда немного бренди (старику явно было неуютно и холодно), но не зная, как алкоголь взаимодействует с его таблетками, не стала. Она увидела, как он, вытаращив неестественно сияющие глаза, сидит на самом краешке кресла, как будто готовясь вскочить.