Катарина Оливейра улыбалась в камеру. Ее синие глаза были широко раскрыты, но выражение их не соответствовало улыбке. В груди у меня что‑то сжалось. Так выглядела Оливия, узнав о смерти матери.

– Это она, – сказал доктор Оливейра, вскинув седые брови над оправой очков.

Для пятнадцатилетней дочери он был стар – судя по фигуре, ему можно было дать под семьдесят, но морщинистые лицо и шея тянули и на большее. В его‑то годы и внуков уже можно иметь целую кучу. Наклонившись над столом, он вытащил из шкатулки тонкую сигару. Облизнув губы, отчего они приобрели цвет свиной печенки, он сунул сигару в рот. Закурил. Служанка поставила перед ним чашку и удалилась.

– Когда в последний раз вы ее видели? – спросил я, поставив фотографию обратно на полку.

– Во вторник вечером. Утром в пятницу я уехал из моего лиссабонского дома, чтобы в конторе подготовиться к судебному заседанию.

– В какой области юриспруденции вы специализируетесь?

– Корпоративное право. Налоги. С уголовными преступлениями я никогда дела не имел, если вы подумали об этом.

– А ваша жена в пятницу утром видела Катарину?

– Она подбросила ее в школу, потом вернулась. Летом Катарина всегда проводит выходные здесь.

– А после школы она добирается сюда одна поездом от Каиш‑ду‑Содре?

– Обычно она приезжает часов в шесть‑семь.

– Заявление с просьбой о розыске поступило в девять.

– Я приехал в половине девятого. К тому времени жена уже час как волновалась. Мы обзвонили всех, кто только пришел нам в голову, после чего я заявил в…

– У нее имеются близкие друзья? Может быть, возлюбленный?

– Она поет в ансамбле и в свободное время общается главным образом с партнерами, – сказал он, откидываясь на спинку кресла с чашкой кофе в руке. – Что же касается возлюбленного… О таковом мне ничего не известно.

– Это школьный ансамбль?

– Они все студенты университета. Два парня – Валентин и Вруну – и девушка. Девушку зовут… Тереза. Да, Тереза, именно так.

– Стало быть, все они значительно старше Катарины.

– Им, должно быть, лет двадцать – двадцать один. Молодым людям то есть. Насчет девушки – не знаю. Наверно, ей столько же, но поскольку одевается она в черное и красит губы ярко‑красной помадой, то сказать трудно.

– Нам понадобятся все сведения о них, – сказал я. Доктор Оливейра потянулся к блокноту и стал пролистывать его в поисках имен и телефонов. – Это ваш единственный ребенок?

– От этого брака – да. У меня есть еще четверо взрослых детей. Тереза… – Дальнейшее улетучилось в облачке сигарного дыма. Он курил, глядя на фотографию на столе.

– Это ваша теперешняя жена? – докончил я, рассматривая ту же фотографию. На ней были сняты четверо его детей от прежнего брака.

– Моя вторая  жена, – отвечал он, словно досадуя за что‑то на себя. – Катарина ее единственный ребенок.

– Ваша жена сейчас дома, сеньор доктор? – спросил я.

– Она наверху. Плохо себя чувствует. Спит. Она приняла что‑то, чтобы уснуть. Не думаю, что было бы правильно…

– Как у нее вообще… с нервами?

– Когда дело касается Катарины, когда ее единственная дочь где‑то пропадает всю ночь, а потом чуть свет раздается звонок полицейского следователя… тогда да, конечно… нервы…

– Что бы вы могли сказать по поводу их отношений – вашей жены и Катарины?

– Что? – переспросил Оливейра, переводя взгляд на Карлуша, словно за разъяснением странного вопроса.