– Какова вероятность этого с медицинской точки зрения?

– Больше, скажем, чем у меня или у вас. Но опасность становится реальной, если болели оба родителя. Некоторые врачи утверждают, что в этом случае угроза возрастает до сорока процентов.

– О чем только думали эти чокнутые телевизионщики, когда брали в свой шутовской балаган хроника с депрессивным синдромом и плохой наследственностью?

– Они утверждают, что ничего не знали, и я им верю. Сэлли не сказала, а чтобы выяснить, пришлось бы глубоко копать – врачебная тайна и все такое прочее. Сэлли считается как бы не опасной. Я сама узнала только потому, что мне сообщила ее мать.

Колридж откинулся на спинку стула и пригубил воду из маленького картонного стакана. Некоторое время назад Хупер возглавил движение за установку в полицейском участке питьевого фонтанчика, а инспектор яростно сопротивлялся, полагая, что вся штука в том, что теперь каждый хочет походить на американцев. Но когда фонтанчик появился, ему понравилось, обдумывая проблему, потягивать прохладную воду, что к тому же сокращало количество выпитого чая.

– Скажите, Патрисия, – проговорил он, – что вы сами об этом думаете? Информация о Сэлли имеет значение для нашего расследования?

– Она, безусловно, объясняет, почему Сэлли становится ранимой, если речь заходит о душевных расстройствах. Но я бы сказала, сэр, что эта информация скорее выводит ее из круга подозреваемых, чем наоборот. Теперь нам ясно, почему Сэлли говорила подобным образом, когда поссорилась с Мун.

– Я склонен с вами согласиться, констебль, хотя один и тот же способ убийства ее отца и Келли – очень неприятное совпадение. И еще: что бы мы с вами ни думали, если пронюхают журналисты, они не преминут в нее вцепиться.

К семи тридцати на газоне перед домом собралось не менее сорока репортеров, и ее жизнь разлетелась вдребезги.

«Это Сэлли! Просто расспросите ее маму!» – гласил самый щадящий из газетных заголовков.

– Журналюги всегда все раскопают, – печально заметил Колридж, когда Триша рассказала, что произошло. – Пресса работает намного лучше, чем мы. Публикуется не все, но все известно. Потому что информация оплачивается. А если есть люди, готовые платить за информацию, обязательно найдется человек, который ее сольет.

– Пятый из тех, кому суждено покинуть дом, это… – традиционная пауза. – Сэлли!

И в этот миг Сэлли вошла в историю телевидения, потому что первая из выселенных из дома и таких же «домов» по всему миру не ударила в воздух кулаком и не закричала «Есть!», будто больше всего на свете хотела, чтобы проголосовали против нее. Вместо этого она тихо сказала:

– Значит, и зрители считают, что убила я.

– Сэлли, – продолжала Хлоя, – у тебя девяносто минут на сборы и прощания и до встречи в прямом эфире!

Сэлли пошла на кухню и налила себе чашку чаю.

– Я не считаю, что это ты, – повернулась к ней Дервла, но Сэлли только улыбнулась. И скрылась в исповедальне.

– Привет, «Любопытный Том», – начала она.

– Привет, Сэлли, – ответила Сэм умиротворяющим голосом «Тома».

В бункере Джеральдина замерла перед монитором. Она держала блокнот и ручку, готовая писать для Сэм слова. Тюремщица понимала, что этот эпизод следовало обыграть очень аккуратно. Впереди замаячило блестящее зрелище, но действительность превзошла самые смелые ожидания.

– Думаю, что журналисты разузнали о моей маме, – заговорила Сэлли. – Ее вот уже двадцать лет держат в Рингфордской лечебнице.

– Жуткая дыра, – прошептала Джеральдина.