И потом, без всякого перехода:

— Я люблю тебя.

Я открыл рот, чтобы ответить, но она протестующе махнула рукой:

— Ничего не говори. Я тебя раскусила. Ты любишь, только если готов убить от ярости.

— Выбрось это из головы, — я рывком сел и огляделся, — а то я буду каждый раз получать по физиономии, если ты вдруг надумаешь проверить мои чувства.

Она засмеялась.

— Надо скрыть следы преступления, — я смущенно оглядел устроенный в комнате беспорядок. — Мы вели себя достаточно бесцеремонно. Она состроила недовольную мину и по-звериному потянулась, упираясь руками в подлокотники кресла. Потом встала.

Пока я умывался и перебинтовывал съехавшую повязку, она заправила постель и аккуратно сложила мои вещи.

В прихожей я наткнулся на чемодан. Он стоял под вешалкой, коричневый и пузатый, с блестящими металлическими замками.

Я спросил:

— Когда ты успела собрать вещи?

Мне показалось, она смутилась.

— Я еще несколько дней назад сложила чемодан и отнесла его в камеру хранения. Но ведь я не знала, сколько времени потребуется, чтобы тебя отыскать, и принесла вещи сюда. Надо было во что-то переодеваться… Халат, например…

— Запасливая, — я покачал головой, — а вот мне даже побриться нечем.

— Да, не мешает… — она на мгновение задумалась, потом радостно улыбнулась, словно вспомнила, — у меня же электробритва в чемо…

И осеклась.

— Что? — я удивленно смотрю на нее, — а больше в твоем чемодане мужских вещей нет?

Она колеблется, потом отвечает:

— Да, куртка, рубашки… самое необходимое… Не смотри так. Ты же не можешь меня ревновать к мужу!

— Веселенькое дело, — я чуть не расплескал кофе, — значит, вы собирались вместе уехать? Меня ли ты ждала в этой квартире?

— Перестань, — она рассерженно бросила надкусанный бутерброд на тарелку, — когда я собирала вещи, то понятия еще о тебе не имела…

— Ничего не понимаю, — я от изумления стал искать сигареты, — значит, ты хотела уехать прежде, чем заварилась эта каша? Почему?

— А если я не захочу отвечать?

— Ты только не подумай, что я и сам не соображу. Ты заранее знала, что директора убьют в ту ночь. И ты знала, что тебя будут подозревать по той простой причине: случиться это могло не без твоего участия. Вам понадобился человек, которого не заподозришь в предварительном сговоре, выражаясь юридически. А дело было так: я только что приехал, никого в этом городе не знаю. Алик сажает меня в машину, говорит, что человек, который, кстати, ни разу не повернулся ко мне лицом, это — директор. А потом я нахожу труп в подъезде. Уже настоящего директора. И я был уверен, что убили человека, с которым я только что вместе ехал. И убили его тоже только что. Так я и сказал в милиции, поэтому они ищут того, кто мог это сделать в те десять — пятнадцать минут, пока я топтался у подъезда. Ну а у настоящего убийцы, конечно же, есть на это время железное алиби.

— Но почему ты решил, что этот таинственный убийца — это я?

— Ты знала, что у директора на руках большие деньги. И ты собиралась уехать, собрала вещи. Для того, чтобы бросить дом, работу и вот так уехать, нужны очень веские причины. Если ты заранее спланировала это убийство, такие причины у тебя были.

— Зачем мне тогда понадобилось просить Виктора вывезти труп? — она усмехнулась, — ведь тем самым я испортила себе алиби… то алиби, которое ты только что мне выдумал.