Джеральдин несколько часов просидела в своем кресле-качалке, завернувшись в шаль, поглощенная попытками разобраться в основных линиях жизни своего Дедули. У нее это не очень-то получалось. Мелкий неразборчивый почерк, выцветшие чернила, зачеркнутые почти до дыр слова на высохших, ломких страницах, больше похожих теперь на пергамент, — все это заставляло ее двигаться по тексту чрезвычайно медленно и часто прерываться, чтобы дать хоть какой-то отдых старым глазам. К тому же ей страшно действовал на нервы стиль изложения, подвластный, так сказать, воле сознания, то есть рваный, прыгающий с одной темы на другую без какого-либо ясного обоснования или причины.

 — Да кем, собственно, он себя вообще воображал? — пробормотала себе под нос Джеральдин, осторожно переворачивая страницу за страницей и нацеливая увеличительное стекло на очередное предложение. — Джеймсом Джойсом каким-то, что ли?

 Однако взрыв раздражения тотчас же сменялся у нее приступом стыда за себя и восхищением Дедулей, по мере того как она читала повествования о выращивании и сборе турнепса на ферме в одном из северных районов штата Нью-Йорк, когда ему от роду было всего двенадцать лет. При чтении губы Джеральдин двигались в ритм произносимым словам:

 — Я был маленьким костлявым существом в грязных штанишках, пытавшимся хоть как-то заработать средства на существование. Даже через много лет после того, как я открыл свой собственный салун, один вид турнепса порой заставлял меня реветь навзрыд.

 Джеральдин подняла от страниц глаза, в которых стояли слезы. «Он всегда был так добр ко мне, — подумала она. — Так меня всегда понимал. Да и вообще, кто, кроме него. Дедули, смог стать одним из самых удачливых бизнесменов в Аспене? Он-то действительно сумел выдавить максимум из своих полутора лет образования в средней школе. А каким он был замечательным рассказчиком! Его наградили кличкой «Серебряные уста» и часто просили рассказать что-нибудь во время традиционных городских пикников по случаю празднования Четвертого июля.

 А ему безусловно было что рассказать, что записать в свой дневник. Наверное, память его была буквально забита воспоминаниями. Неудивительно поэтому, что он спешил поведать все, что только мог — то об одном, то о другом. То он повествует о работе салуна, то вдруг перескакивает на свое путешествие на Запад, когда ему едва исполнилось пятнадцать. А потом вдруг сразу начинает говорить о каком-то происшествии на шахте. Так написал он все же о главном, об Этом, или нет?» Джеральдин не терпелось узнать, наконец, ответ на свой вопрос.

 Она подняла глаза на портрет над головой:

 — Я вовсе не хотела высказать какое-то неуважение к тебе. Но если я и дальше буду так продвигаться, то у меня целые дни уйдут на то, чтобы определить, написал ты здесь что-то об Этом или нет. Я вроде бы нашла кое-кого, кто мог бы мне помочь в этом деле, но она останется тут всего-то на неделю. Когда же этот вопрос будет наконец решен, вот тогда я. Дедуля, смогу преспокойненько и счастливо проводить часы, поглощая каждую детальку твоего повествования о каждом дне твоей жизни. А как мне кажется, в этом вот твоем дневнике описан буквально каждый день твоей жизни.

 «Когда он все это написал?» — задавалась вопросом Джеральдин, возвращаясь к мемуарам деда. Вероятно, писал он поздно, по ночам. Когда она как-то отправилась вместе с дедом в поездку на целых шесть месяцев, то обнаружила, что дед — самая настоящая жертва бессонницы. Так вот, видимо, он и использовал эти несколько тихих и спокойных ночных часов ежедневно, чтобы выплеснуть свои сердечные переживания и воспоминания на бумагу. «Что касается меня, то я тоже обязательно стремлюсь что-то сделать, если вдруг просыпаюсь в три часа ночи и не могу заснуть, — думала про себя Джеральдин.