Она уехала, а эхо резкого хлопка дверцы машины еще долго звенело в тишине. Дорис втянула воздух, напоенный ароматом жимолости, и только после этого позволила себе опуститься в плетеное кресло у двери. Она тяжело дышала, прижав ладонь к боку. Хорошо, что дочь не видит ее в эту минуту. Мэри понятия не имеет, насколько тяжело она больна. Она считает, что рак побежден. Но если она узнает правду, она сочтет своим долгом «поступить как подобает», что бы это ни значило.

«Я не хочу, чтобы она вернулась сюда из-за меня», – думала Дорис. Нелепое желание. Разве дочь не дала ей понять, что возвращаться она не собирается?

Мэри выбрала живописную дорогу, огибающую озеро и вливающуюся в шоссе, ведущее через город. Прежде, когда она бывала выбита из колеи, пейзажи исцеляли ее душу, как бальзам, казались прохладной ладонью, прижатой к горячему лбу. Но сегодня они не оказали желаемого эффекта. Озеро промелькнуло незамеченным. Узкая дорога, обсаженная ольхой и виргинской сосной, усеянная солнечными пятнами, пробивающимися сквозь ветви, показалась Мэри унылой, как городской туннель.

«Как посмела она, именно она, обвинить меня в том, что я пренебрегаю дочерью?!» Это было не просто несправедливо, а чудовищно. Разумеется, Мэри была готова оказать Ноэль всяческую помощь, но неужели это означает, что она обязана забыть о собственной жизни? Чтобы все уладить, понадобятся недели, даже месяцы. Каким же образом она сможет управлять компанией, находясь на расстоянии сотни миль от офиса?

Ноэль ни за что не попросила бы ее об этом – напротив, ужаснулась бы требованию Дорис. Не поэтому ли Мэри старалась воздерживаться от подобных поступков? Она не знала, как будут восприняты такие жертвы с ее стороны. И дело вовсе не в том, что она боялась недовольства Ноэль. Это было бы слишком просто. Нет, их взаимоотношения подобны растению, которому всегда недоставало солнечного света. Бледному и чахлому. Оно выживет и когда-нибудь даже начнет плодоносить, но никого не поразит пышностью.

Эта мысль пробудила в Мэри раскаяние. Ей следовало быть внимательнее к Ноэль с самого детства, когда это имело значение. Она сумела бы… если бы не вознамерилась преуспеть во что бы то ни стало. Ее единственным средством спасения была упорная работа и еще более упорная учеба. И она добилась своего. Как выяснилось, принеся в жертву дочь.

Но справедливо ли взваливать всю вину на себя? В то время она была так молода. К тому же искренне верила, что рвется из последних сил не только ради себя, но и ради Ноэль. Слишком поздно она поняла, что иметь ребенка и собаку или, скажем, кошку – не одно и то же. Дети неизбежно становятся взрослыми.

Теперь ей все стало ясно. У нее есть повзрослевшая дочь, которая простила ее, но ничего не забыла. Мэри понимала: есть вещи, поддающиеся ремонту, а есть те, которые можно только склеить и поставить на полку. Единственная истина отчетливо виделась ей в дымке предположений, бесчисленных «если бы» и «возможно»: время и внимание, которыми обделен ребенок, ничем не заменишь.

Черт возьми, ее мать права. Ноэль действительно нуждалась в ней, хотя и не подавала виду. Пренебрегать ею недопустимо.

«Не забывай, что у нее есть и отец».

Мэри вновь вернулась к мыслям о Чарли. Они не виделись несколько лет, с крестин Эммы. Чарли, только что занявший пост главного редактора «Реджистера», выглядел весьма внушительно в темном костюме с галстуком. Бронуин, его дочери от второго брака, в то время еще девочке, сейчас уже исполнилось шестнадцать лет. «Всего на год меньше, чем было мне, когда родилась Ноэль…»

Мэри помнила, как они переглянулись, стоя над купелью. В глазах Чарли светилась насмешка с оттенком давней печали; он словно признавал, как молоды были они сами, когда стали родителями, и вот теперь, когда большинство их сверстников еще только растят детей, у них уже есть внучка.