Да, она поступила по-христиански, много лет назад приняв в дом Мэри и ее ребенка. Но при этом она ревниво опекала внучку. Незаметно побуждала Ноэль быть откровенной с ней. В то время Дорис не понимала, что творит, но болезнь и сознание того, что ее земные дни сочтены, заставили ее понять собственную ошибку.

Хуже всего было сознавать, что, даже будь у нее шанс все исправить, она не сумела бы воспользоваться им. Приходилось мириться с тем фактом, что она допустила непростительную оплошность. Но благодаря этому у Ноэль и Мэри появилась крыша над головой и еда. Муж Дорис – упокой, Господи, его душу – был добрым, но бесхребетным человеком. Ей постоянно приходилось подталкивать его, побуждать к действиям. Подстрекать и упрекать, чтобы он не упустил случай, и в конце концов его босс, мистер Эванс, назначил его старшим менеджером. А кто заставил его оформить страховой полис, чтобы в случае его смерти вся семья не осталась нищей?

Но каким бы ни был нанесенный ущерб, она должна попытаться исправить хоть что-то. Нельзя допустить, чтобы Мэри Кэтрин и впредь считала, будто в жизни собственной дочери она играет самую незначительную роль. Она нужна Ноэль, и теперь – особенно. Пришло время все прояснить.

Услышав за дверью шаги, Дорис поднялась, поморщившись от резкой боли в боку. Ее взгляд упал на картину над диваном – Христос на кресте, с обращенным к небу лицом и выражением восхищения и муки на нем. Но Дорис уже выяснила, что в смерти нет никакой доблести. В сущности, это ничем не примечательное явление. Разве что умирать немного… неловко. В желудке урчит в самое неподходящее время, за ночь под одеялом скапливается неприятный запах. Мерзнешь чаще, раздражаешься быстрее. Одну половину дня проводишь в уборной, вторую – в постели. Да еще приходится зависеть от людей, которых прежде всеми силами старался избегать.

– Ну, не томите меня! – воскликнула Дорис, едва Мэри и Ноэль вошли в комнату. – Что она сказала? Судя по вашим лицам, нечто не слишком обнадеживающее.

Лицо Ноэль было белым как бумага, под пышной копной непослушных черных волос, попортивших Дорис немало крови.

– Пожалуй, встреча прошла удачно. – Ноэль вздохнула и уставилась в окно, словно ждала, что Эмма с минуты на минуту появится у крыльца. – Завтра мы будем знать больше.

Дорис пренебрежительно фыркнула.

– Чтоб он провалился, этот твой муж! Я готова сама поехать к нему и задать ему…

– Мама! – Мэри предостерегающе взглянула на нее. – Пожалуйста, замолчи.

Дорис удивленно закрыла рот. Как она посмела?! Было время, когда за подобный тон ее дочь ждало не просто несколько шлепков. Но Мэри уже не дитя, а ей, Дорис, надо поберечь силы для другой, настоящей битвы.

Подавив раздражение, она сообщила:

– В холодильнике есть салат из тунца. Хотите, я приготовлю сандвичи? С кисло-сладкими пикулями – банка сохранилась еще с прошлого лета.

Ноэль устало покачала головой.

– Спасибо, бабушка, но я все равно не смогу проглотить ни крошки. Если можно, я прилягу наверху.

– Я тоже не голодна. – Мэри взглянула на часики – тонкие, золотые, очень дорогие на вид. – Мне пора возвращаться. Не хватало еще попасть в пробку. – И она обняла Ноэль жестом материнской заботы и сочувствия. – Звони сразу, как только что-нибудь узнаешь. А если я тебе понадоблюсь, я сейчас же примчусь.

В душе Дорис закипало раздражение. Она не сомневалась, что Мэри разыграла эту сцену умышленно. А когда ее внучка ответила: «Спасибо, мама. Обязательно позвоню», – Дорис была готова задушить обеих.

«Господи, детка, чтобы просить о чем-нибудь, надо сначала понять, чего ты хочешь!»

Дорис проводила Мэри до крыльца.