— Слова пророка Ханны, — подтвердила священница. Тетя Бел повернулась к Лавастину:

— Я пошлю сына за вашими людьми, милорд.

— Я схожу, — сказал Алан, хотя знал, что без разрешения отца этого делать не следовало. Но иначе ему не удастся поговорить с Генри. Генри не будет есть с ними. Никто из семьи не сядет с ними за стол.

В комнату начали заходить солдаты, в дверях стало тесно.

— Алан! — произнес Лавастин.

Но юноша сделал вид, что не услышал.

Жульен и Генри еще не закончили работу. Увидев приближающегося Алана, Генри выпрямился и жестом отослал Жульена.

Алан остановился возле него. Здесь, за пределами Оспы, даже пахло иначе. Там его даже в церкви постоянно преследовал навязчивый запах рыбы. В общинном доме одновременно пахло рыбой, дымом, потом, пылью жерновов, влажной шерстью, сушеными травами, кислым молоком, прогорклым маслом и свечным воском. Здесь существовали отдельные помещения для хранения продуктов, жерновов, особо располагалась и прядильно-ткацкая мастерская. На этой ферме жили около тридцати человек, но места хватало для всех.

Здесь пахло морем, доносился крик чаек. Прохлада поздней осени, ароматы земли и ветра пересиливали все остальные запахи.

— Вы хорошо распорядились деньгами графа Лавастина, — неожиданно для себя сказал Алан.

Генри продолжал обтесывать бревна.

— Ты лучше распорядился собой, — сказал он, не поднимая глаз и не прекращая работы. Его слова больно задели Алана.

— Я не просил об этом!

— Само собой вышло?

— Не думаешь же ты, что…

— Что мне вообще думать? Я обещал дьякону в Лавасе в шестнадцать лет отдать тебя в монастырь, и она не отказалась. Знала бы она…

— Она не могла знать, что граф Лавастин больше не женится. Она не могла этого знать семнадцать лет назад. Ты думаешь, что я строил козни, обманывал, жульничал, только чтобы отвязаться от Церкви?

— Что мне вообще думать? — безразличным голосом повторил Генри. — Ты достаточно ясно дал понять, что не хочешь служить Церкви, хотя обещание было дано.

— Я ничего не обещал. Я не мог говорить. Я был тогда грудным младенцем.

— А потом, когда монастырь сгорел, ты на год отправился в Лавас, и мы о тебе ничего не слышали до тех пор, пока не пришли деньги, пока ты не был объявлен наследником графа. Я советовал Бел отослать деньги обратно.

— «Отослать деньги обратно». — Алан отшатнулся, как будто его ударили. — Ты хотел отослать их обратно? — Его голос задрожал.

— «Проклятая жажда золота! К каким только ужасным преступлениям не склоняла ты сердца?» Как-то раз одна священница, очень образованная и набожная женщина, могу я тебе сказать, рассказывала нам сагу о Хелен — «Хелениадой» называют ее. Эти слова оттуда, они запали мне в сердце, и я повторил их Бел.

— Не думаешь же ты, что тетя Бел жадная!

— Нет, — согласился Генри. — Она и действовала всегда по справедливости, ради семьи. Она могла бы добиться большего, но не следует ничего добиваться кривыми путями. Господь и Владычица не благосклонны к тем, кто стремится только к собственной выгоде.

Теперь его слова звучали вызывающе. Внезапно догадавшись, Алан с ужасом прошептал:

— Ты не веришь, что я сын Лавастина.

— Нет, — сказал Генри так же спокойно, как говорят о завтрашней погоде. Но впервые за время разговора он оторвался от работы и выпрямился, изучающе глядя на Алана.