Привязанные к колу Ярость и Тоска лаяли и бесновались. Взбешенный Алан в два прыжка оказался около собак и выдернул кол из земли.

— Взять! — крикнул он, собаки помчались вперед. На пороге дома появился Лавастин.

— Алан! — крикнул он.

Ярость и Тоска стремительно приближались к Генри. Тот смотрел на них расширенными от страха глазами, он вытянул перед собой струг. Но от этих собак не было спасения. Только приказ хозяина мог остановить их.

— Стоять! — крикнул Алан, собаки замерли на расстоянии одного прыжка от Генри. — К ноге! — Он свистнул. Рыча и оглядываясь на Генри, они послушно повернулись и затрусили к Алану. Трясущимися руками он снова привязал их.

Подошел Лавастин:

— Что это значит? Что случилось? — Граф бросил взгляд на Генри, который в изнеможении прислонился к мачте. В этот момент он выглядел совсем дряхлым.

— Весьма отважный молодой лорд, — процедил Генри с кривой усмешкой.

— Н-ничего не случилось, — пробормотал Алан. Он чуть не плакал.

— Действительно… — то ли спросил, то ли согласился Лавастин. — Раз ничего, то нет причины оставаться здесь, ты должен вернуться в комнату. Тебе не следовало выходить. Для этих людей большая честь принимать нас. — Он повернулся к одному из своих слуг: — Мой кубок.

Не поднимая головы, Алан последовал за ним внутрь. Граф принял от слуги отделанный золотом ореховый кубок. Граф передал чашу тете Бел, которая велела Стэнси наполнить ее и вернула графу. Только после этого она согласилась сесть справа от него и разделить трапезу. Остальные члены семьи прислуживали за столом.

— Прошу вас, примите этот кубок в благодарность за ваше гостеприимство.

— Большая честь, милорд, — сказала тетя Бел и выпила. Трапеза не была столь обильной, как у госпожи Гарии, которая заранее готовилась к предстоящему визиту, однако на столе была говядина и хороший хлеб, вино и яблоки, несколько жареных куриц, приправленных кориандром и горчицей.

Генри в дом не входил.

Для Алана все имело вкус пепла и пыли.

Он сжимает рукой копье, когда ладья, проскользнув мимо льдин, приближается к берегу. Он готовится спрыгнуть, как только ее дно коснется пляжной гальки. Это племя не ждет его. Они об этом пожалеют. Они обнажат перед ним свои глотки.

Днище ладьи скребет о дно. Он соскакивает с борта, за ним прыгают собаки. Он шагает в волнах прибоя, собаки плывут. За ним следует его отряд. Вот он уже на берегу, бежит по снегу. Сзади слышится прерывистое дыхание собак и его воинов. Они верят ему. Теперь верят. Это их четвертое племя. Зима — благоприятное время, чтобы убивать.

Слишком поздно подняли тревогу стражи воды. Слишком поздно взвились сигнальные огни. Вот донеслось блеяниеСтароматери, пробудившейся от транса. Быстродочери выбегают из длинного холла с корзинами, в которых лежат невысиженные яйца. Собаки нападают на них, корзины падают, яйца вываливаются на ледяные скалы, теряются в снегу, разбиваются о лед, лопаются под ударами зубов и когтей. Сильнейшие выживут, остальные пусть погибают. Вот уже, как стадо диких коз, несутся вниз воины фьорда Хаконин. Он гордится своими людьми. Ни разу он не видел, чтобы кто-то обратился в бегство. Сегодня им помогает не только смелость, но и хитрость. Высадились воины из следующих двух лодок. Защитники Хаконин уже окружены. Смерть распахнула над ними крылья. Так драконы и орлы поражают свою добычу с небес. Они этого еще не знают. Но когда завязывается битва и они видят, что обречены, их сопротивление становится ожесточеннее. Они сильны и бесстрашны. Он отзывает своих солдат, оставив в живых около половины воинов Хаконин, вместо того чтобы послать их по обледеневшим каменным тропам смерти.