Громила поднялся, подумал секунду, еще раз пнул бородатого и направился следом за Мариной.

— Он же вас намеренно провоцирует, — сказал Мише Лавр Эдуардович. — А вы поддаетесь. Ему интересна именно ваша реакция! Сохраняйте выдержку. Ничего вашей подруге не сделают. Они еще сами боятся. Не знают, на что способна толпа, где грань дозволенного.

— И что, прикажете молчать? — вскинулся бородатый.

Громила на ходу обернулся:

— А ну заткнулись там!

— Если хотите жить, — понизив голос, ответил «кашемировый», — лучше молчите.

— Да идите вы все. — Миша набычился, принялся наблюдать за происходящим у стола.

Осокин поднял рукава пальто, принялся рассматривать запястья.

— Что вы делаете? — не понял Лавр Эдуардович.

— Ищу номер, — ответил тот мрачно.

«Кашемировый» невесело улыбнулся.

— Может быть, будут и номера. Очень может быть.

К утру дождь все-таки перестал, хотя небо и осталось сырым и сонным. Солнце никак не желало выбираться из-под одеяла туч. Размокший город набух влагой, словно стопка бумаги. Внушительные лужи красовались везде, где имелись выбоины и трещины. Стены домов приобрели тусклый, невзрачный оттенок. Деревья продрогли. На ветвях сидели замерзшие, нахохлившиеся птицы. На машинах, на оконных стеклах, на карнизах все еще висели капли.

Родищев вернулся в питомник уже перед самым рассветом. Он успел пару часов поспать, устроившись в кресле, положив ноги на стол, лодыжка на лодыжку. Теперь у него болела поясница и ныли плечи. Покряхтывая, он выбрался из кресла, потянулся и посмотрел на часы. До появления «ищейки» оставался час с небольшим. Пора было начинать готовиться к встрече, если он, Родищев, не желал оказаться в дураках, что было вполне вероятно, учитывая личность будущего визитера.

Родищев переоделся в мешковатые, старые брюки, рабочую рубаху, сверху натянул пуловер. Здесь же, на вешалке, висели слегка помятый, засаленный галстук, с претензией на запоздалую лет на двадцать пять модность, и пацанистая болоньевая куртка совершенно неопределимого цвета. Пуловер торчал из-под нее сантиметров на пять. Не так много, чтобы навевать мысли о нарочитости, но и не так мало, чтобы увидевший подумал о случайности. Завершали маскарад ворсистый синий берет с петелькой на макушке и очки с простыми стеклами. В кармане же куртки лежал еще один комплект, для особо любопытных — с линзами не то чтобы слишком толстыми, но и не очень тонкими. Смотреть через них было неприятно. Отныне для всех он — затюканный жизнью и женой инженер. Обтруханный интеллектуал, не могущий заработать лишнюю сотку на праздник, а пиво потребляющий только в больших компаниях, если сильно настаивают и готовы угостить. Большой почитатель «Примы», поскольку на приличное курево просто нет денег. Пришибленный подкаблучник, ибо последняя зарплата была в мае и он вынужден жить за счет жены. Она регулярно приносит в дом деньги, но он не решается даже спросить, откуда они. Ведь если ответ окажется вызывающе хамским и неприглядным, придется что-то предпринимать, менять всю жизнь, а ему страшно. Пусть уж все остается как есть. Любитель кроссвордов и пляжного «дурака». Нарисовав себе подобный портрет своего нового «я», Родищев для убедительности пожевал губами, пошлепал ими, пробормотал пару фраз, стараясь придать голосу застенчиво-умоляющие интонации. Получилось вполне натурально. Он взлохматил волосы и надвинул берет, как презерватив, до упора, до такого натяга, что чуть глаза на лоб не вылезли. Зато теперь из зеркала на него смотрел человек, какого в народе характеризуют внятно и емко: «законченный мудак».