— Счастливо встретиться, Калона, мой воитель.

Я вздрогнула, услышав слова, донесшиеся из глубоко прошлого. Мне не нужно было видеть лица женщины, чтобы догадаться, кому мог принадлежать этот единственный в мире голос!

— Никс! — воскликнула я.

— Конечно, — ответил Калона, стоявший рядом со мной. — Я был Воином, присягнувшим Никс.

Калона из прошлого проследовал в храм следом за Богиней.

Во второй сцене Калона сражался обоими мечами с кем-то, кого я никак не могла рассмотреть. Я видела только, что его противник был черен, а силуэт его постоянно менялся. Только что он был огромной змеей, затем превратился в гигантскую пасть, усеянную острыми сверкающими клыками, а еще через мгновение предстал в образе чудовищного паука с когтями и ужасными зубами.

— Кто это?

— Одно из воплощений зла, — медленно произнес Калона рядом со мной, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом.

— Но ведь ты нес службу в царстве Никс! — не поняла я. — Откуда же там зло?

— Зло, как и добро, есть повсюду. Так устроен мир — как этот, так и Потусторонний. Добро и зло должны уравновешивать друг друга, даже в царстве Никс.

— И поэтому Никс нужен Воин? — догадалась я, во все глаза вглядываясь в третью сцену, где Калона сопровождал Никс по цветущему зеленому лугу. Его белые крылья ослепительно сверкали на солнце, а настороженный взгляд наблюдал за происходящим вокруг. В одной руке Калона нес обнаженный меч, второй меч ждал своего часа в ножнах.

— Да, поэтому ей нужен Воин, — ответил Калона.

Я усилием отвела взгляд от Калоны из прошлого и посмотрела на Калону из настоящего.

— Если Никс до сих пор нужен Воин, почему ты здесь, а не там?

На скулах Калоны заиграли желваки, а в глазах промелькнула боль. Голос его дрогнул, когда он ответил:

— Смотри, и ты увидишь правду.

Повернувшись к картинам прошлого, я опять увидела Никс и Калону. Он стоял пред Богиней на коленях и плакал, совсем как недавно. Но больше всего меня поразило не это, а то, что Никс в этом прошлом была, как две капли воды, похожа на статую Девы Марии из грота аббатства бенедиктинок.

Чем дольше я разглядывала ее, тем сильнее мне становилось не по себе. В отличие от безмятежного лица Пресвятой Девы, лицо Никс было суровее и неприступнее каменного изваяния.

— Не делай этого, моя Богиня! — услышала я сдавленные рыдания Калоны. — Умоляю тебя!

— Я ничего не делаю, Калона. Ты сам сделал свой выбор. Даже своим Воинам я оставляю свободу воли, и не требую использовать ее мудро.

Меня потрясла ледяная суровость, звучавшая в каждом слове Богини. На какой-то миг она напомнила мне Афродиту в самые худшие ее времена!

— Я ничего не могу с собой поделать! Я был сотворен испытывать эту муку! И это не свобода воли, моя Богиня. Разве я свободен? Это предопределение!

— Твоя Богиня еще раз повторяет тебе — ничего не предопределено заранее. Ты творишь свою судьбу по собственной воле.

— Но я не мог справиться со своими чувствами! Не мог перестать быть собой!

— Ты ошибаешься, мой Воин. И ты заплатишь за эту ошибку.

Никс подняла свою прекрасную руку и взмахнула ею. В тот же миг какая-то невидимая сила подняла Калону в воздух, а потом отпустила, и он полетел вниз, кувыркаясь и переворачиваясь.

Калона падал.

Я видела его падение.

Видела, как он кричит и бьется от муки, но продолжает падать, падать и падать. Когда, наконец, сломленный, искалеченный и окровавленный, он рухнул на зеленое поле, показавшееся мне похожим на прерию, крылья его были черны, как ночь.