Оказалось, что на стене справа от нее зияла пустота — портрет восьмого герцога Радерфорда, дедушки Филиппа, куда-то исчез. То есть, конечно же, было ясно: его убрали по приказанию Филиппа. Но почему он вдруг решил это сделать?

Осмотревшись, Шарлотта снова рассмеялась, увидев на своей кровати чулки и шарфы, когда-то служившие весьма неприличными украшениями портрета герцога. А на чулках лежал свернутый листок бумаги — очевидно, записка.

Каким же непредсказуемым стал ее муж… Он, должно быть, приказал, чтобы портрет сняли, пока они будут ужинать.

Шарлотта направилась к кровати и тут вдруг сообразила, что идет на цыпочках — как будто записка была адресована вовсе не ей и ее в любой момент могли забрать. Нервно рассмеявшись, она дрожащими руками развернула листок.

«Я бы хотел, чтобы ты надела что-нибудь из этого. Лучше всего — красные чулки с кружевом. Филипп».

Прижав записку к губам, Шарлотта опустилась на кровать. Было ясно, что это — вызов, вернее — намек. Намек был тонкий, но вместе с тем — совершенно очевидный.

Но как же ей реагировать? Сделать то, что ей ужасно хотелось, или все-таки сдержаться?

Шарлотта протянула руку к чулкам и отыскала красные с кружевом. Эти чулки ей всегда очень нравились, так как были весьма легкомысленными. И она частенько надевала их назло Филиппу — ведь ему они, наверное, не должны были нравиться. То есть не должны были нравиться на его жене, герцогине Радерфорд. Так почему же он сейчас просил ее надеть именно красные чулки?

«Нет-нет, не об этом мне сейчас надо думать, — сказала себе Шарлотта. — Гораздо важнее другое: хочу ли я их надеть? Вернее — смогу ли не надеть?»

Записка выпала из ее руки, но Шарлотта не заметила этого. Она еще долго сидела на кровати, и сердце ее гулко колотилось, а грудь бурно вздымалась и опускалась.

«Хочу ли я этого, хочу ли?!» — раз за разом спрашивала она себя.

Филипп вздохнул и запустил пятерню в волосы, уже и без того растрепанные. При этом он пристально смотрел на лист бумаги, лежавший перед ним на столе.

Как он ни старался, ему не удавалось подобрать слова, точно выражавшие его мысли и чувства.

Проклятие, у него ничего не получалось, хотя мусорная корзина рядом с его стулом была уже до краев заполнена его поэтическими стараниями.

— Может, «мягкий от света» заменить на «мягкий как ночь»? — пробормотал Филипп. — А впрочем, нет, нельзя. — Он вдруг заметил, что уже употребил это сравнение в самом начале стихотворения.

Откинувшись на спинку стула, Филипп выругался сквозь зубы и, сломав перо, отбросил его в сторону.

— Вот так-то лучше, — пробурчал он. — И пусть Байрон отправляется к дьяволу.

Он понимал, что ему следовало отказаться от этой затеи. Арфа прекрасно сделала свое дело, так что не было необходимости терзать себя поэтическими упражнениями. Но очень уж ему хотелось написать стихи для Шарлотты. К тому же он знал, что у него, в конце концов, получится — надо было лишь как следует постараться и набраться терпения.

Прошло два месяца с тех пор, как он нашел томик Байрона в гостиной их лондонского дома. Шарлотта скорее всего не читала его, так как страницы не сохранили аромата ее духов. Но Филипп, раскрыв книгу, вдруг представил, что видит, как она читает вслух стихи, и видит, как лучатся ярко-синим светом ее чудесные сапфировые глаза. Филипп быстро пролистал книгу, и ему казалось, что на него с каждой страницы смотрели глаза Шарлотты.

Именно тогда он и решил, что должен написать стихи. И почему-то вбил себе в голову, что Шарлотта снова полюбит его, если у него получится. Это походило на наваждение, но он никак не мог отказаться от своей безумной идеи.