Но если неоднократные попытки написать стихи и научили его чему-либо, то лишь одному, оказывается, одурманенный любовью глупец мог страдать из-за того, что единственным английским словом, рифмующимся со словом «благородный», было явно лишенное романтизма «дородный».

Взглянув на свои руки, Филипп проворчал:

— Проклятые чернила… — И, вытащив из кармана носовой платок, стал вытирать чернила с пальцев.

Настроение у него было отвратительное, хотя ему следовало бы радоваться. Ведь день прошел весьма успешно, и было очевидно, что Шарлотта стала относиться к нему гораздо лучше. Теперь, когда она разговаривала с ним, в голосе ее проскальзывали даже нотки нежности, чего прежде он, конечно же, не замечал. Да и смотрела она на него совсем иначе — во взгляде ее были смущение и неуверенность, хотя она и пыталась делать вид, что ее совершенно ничего не волнует. Но он-то видел, что Шарлотта очень волновалась. И было ясно, что именно он — причина этого волнения.

Разумеется, и сам он сильно изменился, но в этом не было ничего удивительного. Ведь не мог же человек любить Шарлотту так, как любил ее он, оставаясь прежним.

Однако приходилось признать, что раньше, все эти последние три года, он и впрямь относился к ней ужасно — в этом Шарлотта была права. Более того, он и сейчас был не до конца искренним с ней — этого также нельзя было отрицать. Но Филипп ничего не мог с собой поделать… Он хотел завоевать ее любовь, и был убежден, что эта цель оправдывает средства.

К сожалению, Шарлотта, даже несмотря на изменившееся отношение к нему, по-прежнему стремилась к разводу и постоянно об этом напоминала.

Но не мог же он и впрямь с ней развестись… Ведь он же не собирался ее отпускать.

С другой стороны, если он ее не отпустит, если не сдержит слово и нарушит их договор… О, тогда она по-настоящему его возненавидит! И тогда ненависть, которую он чувствовал все эти три года, покажется ему всего лишь легкой неприязнью. Ведь получится, что он в очередной раз обманет ее, не так ли?

О Господи, какой же он, Филипп, эгоист. Ведь он и сейчас думает только о себе…

Да, он думал о себе, но только потому, что не мог без Шарлотты. Он хотел постоянно видеть ее, хотел слышать ее голос всю оставшуюся жизнь, — пусть даже она никогда его не полюбит. А вот если с ней расстаться… О Боже, он не сможет жить без нее.

Филипп со вздохом отбросил платок и уставился на свою руку, вернее — на обручальное кольцо, к которому когда-то относился с пренебрежением. Пальцы его все еще были в чернилах, и поэтому казалось, что кольцо блестит гораздо ярче.

«Нет-нет, все у меня получится, — успокоил себя Филипп. — Она непременно меня полюбит». И действительно, ведь он же видел, что сопротивление Шарлотты слабело, разве не так?

Подобрав сломанное перо и испорченный носовой платок, он бросил их в корзину для бумаг. Корзина же, до краев наполненная листками, казалось, насмехалась над его творческими муками.

Немного помедлив, герцог выдвинул ящик стола и достал еще один лист бумаги, а также новое перо. Обмакнув перо в чернильницу и склонившись над листком, он пробормотал:

— Ее душа… Впрочем, нет, не годится. Яркий свет ее души…

Тут раздался стук в дверь, и Филипп, решив, что стучит дворецкий, прокричал:

— Заходи же! — снова склонившись над столом, он продолжал: — И свет ее неистовый влечет меня…

— Я всегда задавалась вопросом: чем ты тут занимаешься? — послышался вдруг голос Шарлотты.