|
Но чаще всего он просто расхаживал по комнате, надеясь утомить себя настолько, чтобы заснуть очень уж крепким сном, без сновидений. Однако у него ничего не получалось. Он или засыпал на ногах, или дремал в кресле; причем и в том, и в другом случае перед ним возникала Шарлотта. Иногда она смеялась, иногда, когда он целовал ее и ласкал, громко стонала, а затем подводила его к своей постели, в ее потемневших глазах были нежность и страсть. Он тут же просыпался и тоже стонал, но вовсе не от страсти; в такие минуты ему казалось, что сердце его разрывается…
Но хуже всего было, когда она молчала, когда просто смотрела. Губы ее никогда не шевелились, но он все равно слышал ее тихий голос — обвиняющий его, перечисляющий все его грехи. Правда, ему всегда удавалось просыпаться до того, как Шарлотта начинала плакать; каким-то образом он узнавал, что она вот-вот заплачет. Так что снотворное не принесет ему пользы. Ему требовалось такое лекарство, которое заставило бы его постоянно бодрствовать. Тут дворецкий, нарушив молчание, вновь заговорил: — Ваша светлость, а может быть… Филипп покачал головой: — Ничего не нужно, Фэллон. И за мистером Барроу посылать не нужно. Пожилой дворецкий со вздохом кивнул. Затем указал на окна: — Ваша светлость, а может, все-таки раздвинуть шторы? Вы слишком бледны… — Фэллон, все! Разговор закончен! Можешь идти. Дворецкий замер на несколько мгновений. Потом поклонился и пробормотал: — Слушаюсь, ваша светлость. — Он вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Филипп же снова уставился на стену, на которой, как ему казалось, были какие-то лица. Минуту спустя он повернулся к окнам, но тут же отвел глаза. Ему почудилось, что сквозь занавеси он видит подъездную дорожку, по которой экипаж Шарлотты возвращается обратно в Рутвен-Мэнор. Более того, ему казалось, что он даже слышит стук колес. Герцог специально приказал, чтобы занавески не трогали — иначе он постоянно испытывал бы соблазн смотреть в окно. Однако он все равно то и дело погладывал в сторону окон. О Господи, когда же все это закончится? Неужели он всю оставшуюся жизнь проведет в этом кабинете, глядя то на стену, то на окна, задернутые шторами? Раньше он думал, что самый страшный ад — любить ее, зная, что она его ненавидит. Но сейчас он понял, что есть кое-что и похуже. Знать, что Шарлотта сейчас могла бы быть рядом с ним, если бы не его проклятая гордость, — о, это было невыносимо! Выругавшись сквозь зубы, Филипп поднялся на ноги и взглянул на поднос с завтраком, который принес дворецкий. Почувствовав резкий запах лососины, герцог поморщился — запах еды вызывал у него тошноту. За все эти дни он ни разу не заходил в столовую и почти не прикасался к тому, что приносил ему в кабинет Фэллон. Старик, разумеется, знал об этом, но все равно аккуратнейшим образом приносил хозяину завтраки, обеды и ужины, а вчера даже принес поднос с чаем. Да-да, поднос с чаем. А также сахар, молоко, печенье, булочки и пирожные. Как будто он, Филипп, когда-нибудь пил чай, — если, конечно, не считать случаев, навязанных ритуалами светского общества. Но не только дворецкий за него беспокоился. Все слуги обращались с ним как с тяжелобольным. Как-то раз к нему даже пришел его камердинер и спросил, не желает ли он, чтобы ему в кабинет принесли новую смену белья. Черт бы их всех побрал! Он, Филипп, и так переоденется, если ему очень этого захочется. А если захочется, то будет расхаживать по всему дому голый! Потому что он, девятый герцог Радерфорд, имел полное право делать в своем доме все, что ему хотелось! Взглянув на портрет деда, Филипп проворчал: — Но ты бы такое поведение осудил, верно? Да, конечно, осудил бы. |
