Вздыхая, она наблюдала за спектаклем, который разыгрывал перед ней Париж. Город был раздражающе оживлен, солнце палило нещадно, а прохожие глупо ухмылялись, одураченные уловками лета. Раскаленная столица напоминала декорации из папье‑маше, а гуляки – плохих актеров из пошлой итальянской комедии.

Привычным движением Мари нашарила в кармане сигарету и зажала ее в зубах. Все запутывалось чем дальше, тем больше. Она уже практически ненавидела себя, возможно, почти так же, как ненавидела людей, которые использовали ее и на которых она продолжала работать.

Она закурила и, откинув голову, выдохнула дым, чтобы подпустить пару облачков на это слишком голубое небо.

Началось все очень просто. Однажды утром к ней в квартиру заявились агенты ССЦ. Без всякого сочувствия они выложили на стол копию ее медкарты, выписки из счетов, историю погашения кредитов, не забыли и список ее долгов и займов. С омерзительным цинизмом людей, из которых система вытравила последние проблески совести, они заявили: «Мадемуазель Линч, если вы хотите найти отца и выбраться из той финансовой выгребной ямы, в которой погрязли, вам придется работать на нас. Нам многое известно. Например, что у вас нет денег на необходимое вам лечение в клинике Дюмей… Но все поправимо».

Несомненно, именно таким гнусным способом секретные службы обычно вербуют своих «добровольных осведомителей», делая из них тайных агентов… Деньги. Вербовщики знают: кто угодно может до такой степени увязнуть в долгах, что забудет о своих принципах. Надежда вырваться из финансовой кабалы – лучшая из приманок. Ну а если ты вдобавок тяжело болен, а денег на лечение нет и в помине, ты становишься легкой добычей.

Сперва она притворилась оскорбленной. Вопрос самолюбия. Но в конце концов сдалась. Это был вопрос выживания.

Оба агента самодовольно улыбнулись: им удалось освоить новую территорию. Затем они сказали: «Вам необходимо сблизиться с одним майором французской полиции и сообщать нам обо всем, что он делает, что ему удается узнать, где он бывает и с кем встречается…»

– Вы правда можете устроить меня в клинику Дюмей?

– Да.

– И вы погасите все долги?

– Все без исключения, – пообещали они. И при этом она поможет им отыскать ее отца. В итоге она выигрывает по всем статьям, утверждали они на полном серьезе.

Спустя несколько дней они подстроили для нее встречу с Маккензи, и вот уже она стала его любовницей, чтобы добывать сведения, которых ждал от нее ССЦ.

Беда в том, что этот придурок Маккензи начинал ей нравиться. Даже очень нравиться. Так что она уже не понимала, с кем ей теперь надо быть искренней. Продолжать предавать Ари, чтобы не нарушить договоренность с ССЦ, или лучше признаться ему во всем и рассказать о сделке с европейскими спецслужбами?

Мари не знала, какое из двух решений скорее поможет ей вернуть отца. Но в любом случае она что‑то теряла. Если она предаст ССЦ, то прощай оплата долгов и место в клинике. А если продолжит шпионить за Маккензи, в конце концов все откроется, и она потеряет первого мужчину, к которому уже какое‑то время что‑то испытывает…

Что‑то испытывать.

Мари задумалась, случалось ли ей прежде испытывать чувство, подобное тому, которое нарастало в ней со вчерашнего дня? Ее влечение к аналитику не походило на пресловутую любовь с первого взгляда – оно было более волнующим, возможно, даже более глубоким. Все получалось само собой. Это не была опустошающая безумная страсть или головокружительная влюбленность, нет, скорее безмятежная уверенность: они были вместе, не задумываясь о будущем, потому что, как ни крути, будущего  у них не было.

Она сама не понимала этого до конца. В их взаимной тяге была изрядная примесь бессознательного, возможно, частичка химии, но и кое‑что безусловное. Оба они слишком рано потеряли мать, познали горе и радость в любви, обретя пресыщенную безмятежность и печаль… Мари казалось, что Маккензи смотрит на жизнь и людей почти как она: со смесью цинизма и ироничной грусти.