Трудно в этом признаться, но… он так легко позволил себя завербовать! В самом начале предложение стать членом «Summa Perfectionis» представлялось ему честью. Он был впечатлен – сегодня он сказал бы «ослеплен» – раскинувшейся по всему миру разветвленной сетью филиалов этого старинного ученого общества, его научными достижениями, славой самых именитых его членов и невероятными связями, которыми оно пользовалось в бесчисленных организациях, think tanks, где имело свое лобби и всевозможные рычаги воздействия… «Summa Perfectionis» тогда представлялась ему самой благородной из всех частных научно‑исследовательских организаций. Принадлежать к подобной организации означало идти в авангарде прогресса, преодолеть политические, религиозные, научные разногласия и оказаться там, где творится реальная наука. Это представлялось такой привилегией, что он никогда не осмелился бы высказать малейшее сомнение, удивиться некоторым, пусть и необычным, деталям.

Взять хотя бы ритуал симпозиумов. Теперь вся та эзотерическая галиматья, которой члены «Summa Perfectionis» наполняли свои выступления, казалась ему устаревшей. И сегодня вечером, слушая других участников дискуссии о шкале Кардашева, он словно видел их впервые. С них как будто осыпалась пудра, стерся грим. Все, что они говорили, невольно представлялось ему пародией, а то и страшной сказкой.

Но хуже всего было другое: секретность. Разумеется, подобное общество и не может быть слишком открытым, иначе все созданное ими немедленно разворуют. Ставки слишком высоки, а их исследования чересчур важны, к тому же они всё еще на стадии научных гипотез. Кроме того, многие организации наверняка завидуют средствам, которыми они располагают, чтобы справиться со своей задачей. Но почему он так легко согласился никогда ничего не рассказывать о проекте Рубедо, а главное – лишь отчасти быть посвященным в цель, в достижении которой принимал участие? Как мог он трудиться над осуществлением плана, зная о нем далеко не все? И как мог позволить запереть себя с женой в этом подземном комплексе, даже не вполне представляя, где он, собственно, находится?

Впрочем, тогда это казалось ему вполне разумным. Проект Рубедо был таким важным, таким секретным, таким увлекательным! Казалось логичным принять меры против любой утечки. Все участники были готовы на любые жертвы, лишь бы войти в команду. Но сейчас Эрик Левин ненавидел себя за то, что так легко угодил в расставленные сети, за то, что ему не хватило присутствия духа, чтобы вовремя одуматься. И как бы ни тяжело ему это было сегодня, приходилось признать, что к нему применялись методы обработки, близкие к тем, к каким прибегают в сектах. Конечно же, «Summa Perfectionis» – не секта. Но кое‑что общее с сектой у нее есть: здесь, чтобы внушить нужные идеи, стремились поразить воображение и тем самым подавить способность трезво оценивать обстановку.

И теперь, вспоминая прошлое, он понимал, что на каждом этапе было предусмотрено все, чтобы полностью подчинить его организации.

Прежде всего, его завлекли сюда, переоценивая его таланты и расхваливая на все лады это старинное и почтенное научное общество, твердя о первостепенном значении той цели, которую ставит перед собой «Summa Perfectionis». Затем подавили его способность критически оценивать происходящее, перегрузив информацией, вынудив работать без передышки и участвовать в отупляющих заседаниях, отчего он испытывал хроническую усталость… Словом, навязали образ жизни, который не оставлял ему времени обдумать свое положение. На следующем этапе его приучали гордиться тем, что он принадлежит к научной элите и подчиняется выдающемуся человеку, тем самым подогревая в нем чувство сопричастности, затем подтолкнули к разрыву с ближайшим окружением, семьей, друзьями и обществом в целом.