– Да включайся же ты! – воскликнул я, прибегая к самому действенному в общении с любой техникой способу починить ее. От удара загудело в ушах, но внезапно прорезавшийся голос из динамика сообщил:

– Неполадки в системе визуального контроля.

– Можно подумать, я не знаю, – проворчал я, тупо пялясь в темноту, отсвечивающую едва различимыми бликами проникающего сквозь звенья кольчуги света.

После второй попытки настроить сбоящую систему динамики разразились жесткими гитарными рифами и яростным боем пары‑тройки барабанов, а лицевой щиток подскочил вверх, открыв мое лицо запаху пыльных трав.

Вновь обретя возможность зрительно воспринимать окружающую действительность, я с удивлением обнаружил, что оживший клочок леса, затерявшийся среди холмистой равнины, остается на месте. Выглядит он крайне агрессивно, но попытки настичь нас не предпринимает.

Отдыхавшие на крайнем к степи дереве вороны с протестующими криками поднялись в небо, ругаясь на своем птичьем языке. Вложенная в мой мозг матрица не позволяет мне понимать речь птиц и зверей – это пока невозможно, но и без того ясно, что они крайне возмущены и в выражениях не стесняются. Что и понятно. Я бы тоже вышел из себя, если бы однажды мой удобный, несмотря на просевшие пружины, диван принялся прыгать по комнате и трясти подлокотниками.

– Кажется, они не двигаются, – заметил я, поднимаясь на ноги.

В ответ на мои слова дерево, поспешно оставленное воронами, качнуло плешивой кроной и с треском упало.

Я сглотнул ставшую горькой слюну и медленно потянул из кольца меч.

Вауркнул Тихон.

Отшвырнув в сторону поваленное дерево, из леса выскочило огромное существо, похожее на волосатого носорога. Словно на поросшем травой валуне нарисовали красной краской две почти соприкасающиеся точки – глаза. Затем к утопленной в тело голове приделали длинные, почти до самой земли, уши и две пары рогов: одну за височными впадинами, ветвистую как у оленя, вторую – сросшуюся в короткий и толстый гребень на самом кончике вытянутого, как и положено носорогу, носа. И в довершение прилепили короткие ножки. А прилепив, отпустили на свободу, но забыли снабдить тормозами.

Не сбавляя скорости и не выявляя желания свернуть, носорог ринулся на нас.

– В сторону!

Викториния с Агатой рванули вправо, Оля с Тихоном – влево. Я же растерянно заметался, не зная куда бежать.

Хорошо отпрыгивать с пути мчащегося на всех парах паровоза – рельсы четко указывают его путь. А вот с носорогом, даже бегущим прямо, это много сложнее.

Какой же он огромный!

Многотонное тело, ноги толщиной с хорошую корабельную сосну и рога, нацеленные мне в голову.

– Идиот! – воскликнул джинн, подхватив меня под мышки и рванув вверх.

Оленька тоже что‑то прокричала – хотелось бы верить, не столь негативное относительно моих умственных способностей, как призрачный грубиян, – и, прыгнув, попыталась оттолкнуть меня с пути носорога. Но задела лишь ноги, передав им всю причитающуюся мне кинетическую энергию. А причиталось ее немало.

– Ай! – Ноги взлетели выше головы, и я, выскользнув из рук джинна, рухнул вниз – на мчащегося со всей возможной для его коротеньких лап скоростью носорога. Мои руки ухватились за один из его сросшихся рогов, но падения это не задержало.

Бабах! Если бы искры, сыпанувшие из моих глаз, не были такими холодными, они бы устроили большой степной пожар, который выжег бы не только степь, но и все прилегающие к ней леса Яичницы.