– Что?

– Уже можно?

– А… – На мгновение я растерялся. – Ах да! Конечно. Приступай.

– Притча, – оповестил дружно шагающую аудиторию призрачный поэт‑философ, – про караван и злобного погонщика. «Кто шагает дружно в ряд? Пионе…»

– Вах! – испуганно всплеснул руками джинн. – Слезно прошу простить меня – перепутал. Это не тот стих. – И, сменив пилотку на тюбетейку, продолжил: – Слушайте же притчу.

Через пески шел караван, Его погонщик вечно пьян.

В том караване верблюды, Уж день какой все без воды.

Томятся жаждою, страдают, Чрез силу ноги переставляют.

Ярится погонщик, слюною брызжа, Им в морды своим перегаром дыша.

Он выпил вина, он дерзок и пьян. «Оазис уж скоро, там пери, кальян, –

Погонщик нахально верблюдам сказал, – А вас же – на мясо». И всех оплевал.

На спину тому и на горб, второму же в носи на очи,

А этому под ноги плюнул – не сталось на большее мочи…

Вздохнули верблюды, обиду покорно снеся.

«На пери твою и кальян, тяжелую ношу неся, –

Сказали они, – горбом своим заработали мы».

Но нашелся один, он возроптал: «Мы не рабы, рабы не мы».

И вспенилась кровь, распрямились горбы,

И стал полон рот горькой от жажды слюны,

Плюнули дружно – все как один. Так и погиб их злой господин.

А древней сей притчи суть такова: Не плюй на того – в горбах чьих вода.

Читая свой стих, джинн раз за разом сбивался с торжественной декламации на напевный речитатив, в его исполнении более похожий на вой страдающего острой зубной болью волка. Вот почему, когда на последнем протяжном звуке «а» из его клюва вырвался надсадный вопль: «…а‑а‑а!!!», я сперва не придал этому значения, приняв это за финальный штрих его своеобразной манеры исполнения. Но тут до моих ушей дошел стремительно нарастающий гул, я обернулся и…

Кажется, мне удалось даже заглушить джинна.

– А‑а‑а!!!

ГЛАВА 24

Конкурент

Все в конце концов говорят мне «Привет», но еще никто не сказал «Прощай».

Костлявая старуха в саване и с косой

Олимпийские рекорды – величина столь непостоянная, что вспомнить время, которое удалось показать лучшему из лучших бегунов на стометровой дистанции, мне не удалось. Но в одном я уверен на сто процентов: окажись он рядом, с секундомером в руках, ему осталось бы лишь застрелиться с горя.

Но это касается лишь первой стометровки, поскольку вторую я преодолеть не успел. Хотя и очень к этому стремился… Нога зацепилась за невидимую преграду, которую виртуальный дизайнер из компьютера не соизволил оцифровать в какой‑либо объект, и я стремительно перешел из бегунов в гимнасты, почти незаметно миновав стадию летуна. Кувырок, еще кувырок…

– Брр… – Удержав раскинувшуюся вокруг степь от попытки поменяться местами с небесной твердью, я обернулся лицом к опасности.

– Ваур‑р‑р! – Перекрыв мне большую часть обзора, Тихон, растопырив крылья и размахивая хвостом у самого моего носа, повернулся к лесу передом, а ко мне задом. Совсем как в сказке, но с уклоном в жестокую реальность, во всей своей неотвратимости надвигающуюся на нас в образе оживших деревьев, потягивающихся с артритным треском в покрытых заскорузлой корой телах, то бишь стволах, размахивающих корявыми руками‑ветвями, завывающих подобно колонне древних танков на военном параде.

Изображение на экране моргнуло и, пойдя разноцветной рябью, погасло. Я погрузился во мрак, окруженный морем внезапно прорезавшихся звуков: угрожающим рычанием моего демона и прорывающимся сквозь мое пыхтение взволнованным фырканьем Викторинии, треском древесины и едва слышимыми, но полными неприкрытой угрозы протяжными стонами извлекаемых из ножен клинков.