– Ты хочешь сказать, это фабрика по изготовлению посуды? – спросил я, покосившись на монотонно гудящие на ветру черепа. – Их на просушку оставили?

– Это не ханийцы сделали, – покачала головой Ольга. – Или, вернее, уже не ханийцы.

– А кто?

– Пришельцы оттуда. – Палец валькирии указал на зеленеющую вдали горную гряду, отделяющую Ханию от Диких пустошей и, собственно, самого драконьего гнезда. Именно из‑за ее непроходимости мы и вынуждены терпеть присутствие Улюлюма. Впрочем, если быть откровенным, то его присутствие тяготит лишь меня, да еще, возможно, черного вороного, хромающего нога к ноге с Викторинией. Валькирии же просто в восторге от его непосредственной героической натуры. Непоколебимая уверенность в собственной правоте, решимость идти к Великой цели, невзирая на преграды и искушения, а уж про веру в собственную избранность я и не говорю – она прет из всех пор его могучего тела обильнее вонючего пота. Интересно, откуда он такой взялся? Вот только интересоваться не буду, поскольку если он знает предание – а он его знает, – то его ответ предугадать несложно. Но едва ли он будет правдив. Вороной устало опустился на землю и, прикрыв глаза, мгновенно задремал.

– А что это за знаки? – поинтересовался я.

– Это символы всего и ничего, расположенные вперемешку.

– И что должно обозначать это замысловатое послание главных врагов всего прогрессивного человечества Яичницы этому самому человечеству?

– Они безумны, – напомнила Ольга. – И все, с чем они соприкасаются, тоже теряет рассудок. Так что едва ли эти знаки что‑то означают. А если даже и так, то понять извращенный смысл знаков нашему разуму не под силу.

– А блестит что? – спросил я, указывая на отразившую солнечный свет металлическую поверхность, почти скрытую под слоем пепла.

– Где?

– Сейчас покажу. – Я спрыгнул с единорога.

– Не нужно…

Но я уже взмахнул мечом, намереваясь расчистить себе проход в огороже пепелища, перерубив пару копий. Первое же древко разлетелось от удара на мелкие щепки, издав при этом звонкий треск, совсем непохожий на хруст древесины, а скорее напоминающий звон стекла. Слетевший с копья череп упал внутрь круга, погрузившись в пепел, почему‑то черный как смоль, по самые глазные впадины.

– У‑у‑у… – разом завыли‑застонали черепа, подпрыгивая на своих насестах.

Заклубился пепел над пепелищем, накрыв попавший в него белесый череп по макушку. Лишь красный символ просвечивал сквозь черную пелену.

– Вауррр! – зарычал Тихон.

Ольга не обронила ни звука, если не считать за таковой свист вылетевшей из ножен стали, и в прыжке попыталась сбить меня с ног.

Но не успела.

Клубящийся над пепелищем пепел с ревом ураганного порыва ветра устремился в проход, образованный срубленным у основания копьем. Черный поток с силой ударил меня в грудь, опрокинув на спину и, пройдясь по мне, словно сапожник ваксой по штиблетам, иссяк.

Откашливаясь и протирая глаза, я поднялся на ноги. Там, где мгновение назад лежало пепелище, теперь виднелся котлован, на дне которого на каменном пьедестале блестела металлическими боками статуя, изображающая скелет кентавра. Блеск ее гладкой лысины, выступающей над пеплом, и привлек мое внимание. Теперь же статуя видна полностью. Первой ассоциацией, пришедшей мне на ум, было сходство с одним из всадников апокалипсиса. Тот был выполнен в несколько нетрадиционной манере. Широкие копыта, шарнирные соединения костей ног, крутые дуги ребер, мощный позвоночный столб, в шейном отделе резко изгибающийся кверху и переходящий в позвоночник человеческого верха статуи.