– Слезь с моего лица.

– Ой!

Синий туман рывком смещается в сторону, открыв моему взору окружающую обстановку в естественном освещении: сквозь густые облака пробивается рассеянный лунный свет, и в искусственном: дрожат на ветру бледно‑желтые огоньки свечей.

– Апчхи‑и‑и! – Проснувшись, в груди заворочалась боль. Но не резкая, а вполне терпимая.

– Будь здоров! – тотчас произносит на удивление обходительный джинн. Это настораживает.

Зрение постепенно адаптируется к тусклому, мерцающему свету.

Приподнявшись на локтях, я, несмотря на легкое головокружение и дикую слабость, нахожу в себе силы осмотреться.

Ложе, на котором я возлежу, расположено на небольшом возвышении, покрытом, словно живым ковром, крупными орхидеями. Их белесые, почти прозрачные цветки загадочно сияют в лунном свете и распространяют тот пресыщенный сладостью аромат, от которого хочется раскатисто чихнуть.

– Апчхи!.. Ой!

– Будь здоров! – Тут как тут возник джинн, окончательно утвердив меня в подозрениях по его адресу. Либо заболел, либо… теряюсь в догадках, что еще могло так на него повлиять. А он, словно задавшись целью окончательно убедить меня в обоснованности этих сомнений, любезно спрашивает: – У тебя, часом, не насморк?

– Нет.

– А то я средство хорошее знаю.

– Пурген? – с подозрением интересуюсь я, вспомнив старый врачебный анекдот.

– А… Нет. Мятный чай с медом диких пчел и молоком верблюдиц.

– Тоже диких?

– Кого?

– Верблюдиц.

– Зачем? Лучше домашних.

– А есть разница? – удивился я.

– Вай! А ты пробовал доить дикую верблюдицу? – всплеснул руками джинн.

– Нет, – честно признался я. – Впрочем, домашних тоже не доил.

– Процесс тот же, но пока поймаешь… весь мокрый будешь.

– Вспотеешь?

– Оплюет.

– Понятно, – говорю я и возвращаясь к изучению обстановки.

У основания устланного орхидеями холма блестит узкая полоска воды, по гладкой поверхности которой неспешно дрейфуют кувшинки с ядовито‑желтыми цветками и широкими листьями. На выпуклой поверхности некоторых из этих листьев трепетно полощут мягким пламенем медленно тающие свечи. Отражаясь в воде, крохотные огоньки многократно множатся, образуя вокруг холма кольцо живого света, которое словно делит весь мир на две части. Та, что внутри, – четкая, реальная, а та, что снаружи, – едва различимая, наполненная космической нереальностью. Застывшие в нелепом нагромождении фигуры – сразу и не сообразишь, что это такое. Деревья не деревья… Разве что какая‑то особая карликовая разновидность, лишенная к тому же признаков листвы.

– Джинн, где мы?

Призрачная субстанция нахмурилась, озабоченно сдвинув над переносицей стремительно разросшиеся брови:

– Мы это уже проходили.

– Когда? – удивился я. – Не помню.

– Так…

Джинн потянулся, громко хрустнув отложениями солей в суставах.

«Как это у него получается?» – невольно задумался я.

– Так… так… так…

Сняв тюбетейку, джинн засунул ее в карман шаровар. Взамен извлек и тотчас надел белый помятый халат и остроконечную шапку, украшенную изображениями звезд двух видов: пятиконечных красных и шестиконечных белых. Обслюнявив палец, джинн поднял его над головой и замер, вслух ведя отсчет от единицы. На счете тринадцать он опустил руку и многозначительно изрек:

– Ветер северо‑восточный. Если, конечно, север – вон там, а там – восток.