— Я не помню.

Андрис ободряюще кивнул. Кофемашина тихо сообщила о готовности кофе, мужчина встал.

— Знаете, Анна, это нормально, что вы не помните себя в состоянии стресса, — он неожиданно перешёл на «вы», налил две чашки ароматного напитка, достал вазочку с сахаром и крохотную ванночку со сливками. — Вы предпочитаете чёрный или со сливками?

— Чёрный, если можно…

— Отчего нельзя. В этом мире можно почти все, вы не находите? — Он подал изящную чашку девушке, блюдце дрогнуло в её руках, когда он невзначай коснулся девичьих пальцев. — Мы живём в век Великой Вседозволенности. Нам открыты все возможности. Распахнуты все двери. Стёрты все границы. Знаете, Анна, мой дед был мельником. Он даже не умел писать своё имя. Мой отец стал учителем в сельской школе, почётная, но финансово скромная профессия. Я стал психиатром. С обширной практикой и частной клиникой в Вильнюсе. И это стало возможно благодаря веку Вседозволенности. Так что не стоит стыдиться своих инстинктов. Черный кофе — это такая малость.

Он вернулся на своё место, с комфортом заложил ногу на ногу и отпил крохотный глоток.

Анна пригубила горьковато-терпкий напиток, поморщилась: такого крепкого она, пожалуй, ещё не пила, к щекам немедленно прилила кровь.

— А почему вы здесь? Если у вас клиника в Вильнюсе?

Он пожал широкими плечами.

— Здесь удивительный климат. Всегда мечтал иметь дачу на Чёрном море. Но я и отдых — понятия почти несовместимые. Так появился санаторий «Робкая звезда». Здесь я бываю только летом, с конца мая до середины июля. Иногда приезжаю в октябре, чтобы посмотреть, как замирает море перед сезоном штормов.

Он говорил, безмятежно покачивая носком начищенного до зеркального блеска ботинка, всем своим видом излучая уверенность и спокойствие. Анна наблюдала за ним исподтишка, что-то растекалось в груди горячей карамелью. Наверное, так же стонало сердце у тех девчонок, что выпрыгивали на сцену, стремясь к Скату и Слайдеру.

Она невольно вспомнила, примеряя на себя, то чувство всепоглощающей любви, которое мучало её ночами, оживила образ незнакомца на фоне солнечных бликов и поняла, что это томление — то самое, что заставляет словно умирать и распадаться на молекулы. Нервно сглотнула, отгоняя наваждение. Андрис что-то говорил, смотрел с интересом, немного удивлённо и снисходительно. Анна едва не перевернула на себя чашку:

— Что? Простите, я немного задумалась, — созналась, покраснев.

— Я говорю, что тебе придётся вспомнить всю ночь. Я буду задавать вопросы, ты отвечать, — он снова перешёл на «ты». — Это нужно, чтобы я смог тебе помочь, и чтобы ты скорее вернулась к своим делам. Твой отец упоминал о каком-то конкурсе. Расскажи мне.

И Анна рассказала. Андрис слушал увлечённо, иногда улыбался, понимающе кивал, словно ему и в самом деле было интересно. В его руках вместо чашки кофе оказался блокнот, в который он незаметно вносил какие-то заметки. А девушка все больше открывалась, и вот уже протягивала ему святое — наушники с музыкой, той самой, к которой ей ещё предстоит написать слова. Возможно, они будут о любви. Нет, теперь она точно знала, что непременно о любви. Андрис чуть наклонился вперёд, охотно подхватил белые провода, вставил в ушные раковины, прислушался. На лице застыло удивление. Поднял глаза, когда на шестнадцатом такте барабанный ритм обрашился мощно и беспросветно, словно цунами.

— Так ты что же, рок-певица? — казалось, он только сейчас осознал то, о чем она твердила уже четверть часа. Анна кивнула. — Ты крута, должен сказать. Я сколько ни пытался, не могу отличить ноту ля от ноты до.

Анна засмеялась:

— Зато у вас наверняка есть другие таланты!

— Есть, — он странно на неё посмотрел.