– А она стала такой или родилась?

– Родилась! – радостно крикнула Джайна. – А если б не родилась, то обязательно стала!

– Ого, наш язык уже достояние биосети? – изумился Эпштейн.

– Был с самого начала, – сказал Танзоро.

– А разумные четвероногие на Сангароа есть? – спросила Инга.

– Есть всякие, – ответил Танзоро. – Есть люди-птицы. Возможно, вы увидите их, если они захотят пообщаться напрямую. Мы стремимся к максимальному биоразнообразию – это выгодно во многих отношениях.

Остров быстро рос в размерах. Танзоро на время отложил весло, достал из своей котомки большую раковину и протрубил в нее. Подождал и протрубил еще раз.

– Конечно, на острове все уже знают, что мы плывем к ним, – пояснил он. – Однако у нас есть свои обычаи, понимаете? Некоторые из них выглядят ужасно архаично, однако они нам дороги.

Слева прямо из тропических зарослей выдавалась пристань из грубо отесанных каменных блоков, заброшенная на вид. Прямо по курсу был пляж, и Танзоро направил каноэ туда. Встречавшая нас веселая толпа островитян всех возрастов забежала в мелкую воду и мигом вытащила лодку на песок.

Мы вылезли, нас тут же окружили и повели по извилистым тропинкам вглубь острова. Пейзажи его выглядели так, словно над ними долго трудились умелые и талантливые ландшафтные дизайнеры, – что, если верить Танзоро, соответствовало действительности. Вокруг было гораздо больше всего, чем это бывает в природе, – цветов, плодов, разновидностей деревьев и порядка. И в то же время ничего не выглядело искусственным и лишним. Мы шли мимо живописных груд валунов, скал с росписями, искусно построенных хижин, казавшихся живыми деревянных и каменных скульптур, пересекали ручьи и речки по сплетенным из воздушных корней мостам. В ветвях то и дело мелькали морды и мордочки больших и маленьких обезьян, и Мартышка умчалась с ними знакомиться. И всяких других животных вокруг было как в зоопарке – только все они бродили на воле, и все, очевидно, были ручными.

Через два часа неспешной прогулки мы вышли на другой берег – здесь тоже был пляж и стояло несколько хижин. Горели костры, над ними жарилось мясо. Нас усадили прямо на песок, обложили корзинами с фруктами, орехами и прочими угощениями, и обставили калебасами с пальмовым вином. Островитяне расселись вокруг: они были фантастически красивы, миролюбивы, дружелюбны – совсем как Танзоро. Во взрослых было что-то детское, в детях и подростках, наоборот, взрослое. Из моря на пляж выбралась Джайна, еще несколько русалок, пара похожих на тюленей существ, и выползла большая змея. Сразу за полосой прибоя над водой то и дело показывались чьи-то головы, явно нечеловеческие – то ли это были особо робкие акваморфы, решившие изучать нас издалека, то ли они просто не могли вылезти на берег. Машка поглядела на русалок, со вздохом покачала головой и потянулась к ближайшему калебасу дегустировать вино.

Очень скоро мы почувствовали себя стесненно в своих комбезах. Нет, в них было не жарко, терморегуляция работала отменно. Однако стиль «милитари» среди островитян был не в почете – они носили набедренные повязки из травы или полосок кожи, что-то вроде сари из материи ручного производства, короткие туники без рукавов, а то и вовсе ходили голышом.

– Не найдется ли у хозяев, во что нам переодеться? – спросил я у Танзоро от имени всех.

– Конечно, – ответил он. – Вы только скажите, тут же принесут. У кого-то наверняка есть и старая фабричная одежда, если вам в такой привычнее. Или ее доставят с материка.

– Да уж доставлять-то не надо, – смутился Эпштейн.