— Извини, — Вика наконец нашла в себе силы, чтобы заговорить, — я тебе нагрубила. Но ты и впрямь сошел с ума. Как ты мог подумать…

Внезапно Вике показалось, что он ее не слышит. Перед ним на столе лежала газета с объявлениями о работе. Некоторые были подчеркнуты. «Ну и прекрасно. Просто замечательно, — подумала Вика, — может быть, этого будет достаточно?»

— Я вижу, ты просматривала объявления о работе, — наконец подняв на нее глаза, спокойно, даже немного радостно, как показалось Вике, проговорил он.

— Просматривала, — подтвердила она и замолчала, ожидая его дальнейшей реакции.

— Ну вот и хорошо, — все тем же будничным тоном произнес Павлик, — очень хорошо! Я тебя прекрасно понимаю. Надоело сидеть дома… Только почему же ты мне не сказала? Я мог бы тебе помочь.

Павлик достал из внутреннего кармана сигареты. Вика успела заметить, что пальцы его слегка дрожат. Она даже не была уверена в том, что ей это не показалось. Он огляделся вокруг и, не заметив пепельницы, поднял на Вику вопросительный взгляд.

— Я бросила курить, — ответила она на его невысказанный вопрос.

— Да? — переспросил он и снова сказал: — Очень хорошо!

— Ты меня прекрасно понимаешь, — усмехнулась Вика, начинавшая уже испытывать легкое раздражение от того, что никак не может направить разговор в нужное русло.

— Вика, — он улыбнулся, — ты правда молодец! Ты… Знаешь, я так тебя люблю. Так сильно люблю тебя, что иногда мне кажется…

Вика чувствовала, что ей необходимо было заставить его замолчать. Сделать все, что угодно, только бы не слышать этих слов, в которых — она это прекрасно знала — не было и капли лжи.

— Если хочешь, я сейчас принесу тебе пепельницу.

Не став дожидаться его ответа, она прошмыгнула в комнату и принялась рыться в буфете, почти не задумываясь над тем, что она, собственно, ищет. Через секунду она увидела, как в проходе мелькнула тень. Павлик подошел сзади, обнял, прижал к себе и принялся легонько целовать ее затылок.

— Родная, родная моя!

— Послушай… — Она отстранилась, не почувствовав ни малейшего сопротивления с его стороны.

Он отпустил ее легко, и Вика подумала, что такого с ним почти никогда не случалось. Не успев зацепиться за эту мысль, она скороговоркой принялась повторять что-то про пепельницу, которая затерялась. Павлик смотрел на нее и улыбался — казалось, он совсем не слушает ее глупой болтовни. Вику это слегка разозлило.

— Ты меня совсем не слушаешь.

— Это можно было сказать в двух словах: ты не помнишь, куда положила эту чертову пепельницу. Это не важно, Вика.

— Ты прав, — тихо отозвалась она, почувствовав напряжение от внутреннего ожидания чего-то неизбежного. Через минуту она все же поняла, что это неизбежное — жалость. Она смотрела в его голубые, полупрозрачные глаза и думала о том, что это — глаза ребенка на лице старика. Наверное, даже когда Павлику будет восемьдесят, его глаза останутся все такими же детскими, наивными и пронзительно-голубыми. Тысяча мыслей пронеслась в голове за несколько секунд. Вика думала о странном превращении мыслей в слова. Очень редко человеку удается правильно изложить словами свои чувства и переживания. Как правило, чувства, облеченные в словесную оболочку, теряют свою непосредственность, искренность. В словах — хочешь ты того или не хочешь — всегда сквозит фальшь. Как жаль, что люди до сих пор не научились понимать друг друга без слов — по одному взгляду, прикосновению… Сейчас, в эту минуту, ей больше всего на свете хотелось, чтобы Павлик все понял и не стал ее ни о чем спрашивать.