Теперь же, проводя в запертом пространстве столько дней и ночей, пребывая в неведении, отрезанный от большого мира, Ли Хон думал, что сам попал в сказку. Страшную, одну из тех, что рассказывают королевы-матери своим сыновьям, чтобы те не вздумали влюбляться в служанок из дворца и крутить интрижки, не согласованные с королевским Советом.

– Мне неловко, что вы смотрите, ваше высочество, – тихо сказала Харин. Ли Хон моргнул и совсем просиял.

– Прости, ничего не могу с собой поделать. Ты единственная, кто позволяет мне хотя бы смотреть на себя.

– Ваш друг тоже позволяет, – ответила Харин и покраснела. Она не называла Рэвона по имени, боясь разгневать, но Ли Хон знал, что среди прислуги тот заработал себе нелестное прозвище бэсинджа-ёнг, предатель драконов. Его не любили в доме советника Чхве, зная, какие «подвиги» он совершил для страны. Его не любили и асигару, и Ли Хон терялся в догадках, какая сила удерживает Рэвона в стане Тоётоми, мешая вернуться в Чосон, покаяться и примкнуть к правильной стороне.

Поистине, душа Рэвона была темна и полнился странными мыслями его разум.

Харин скромно отложила палочки и подвинула доску с рыбой обратно Ли Хону.

– Подожди-ка, – остановил он. – Пока у тебя не появилось повода уйти отсюда…

Он повернулся к комоду, достал оттуда игральную доску, и Харин уже вскинулась, чтобы возразить, – она ни разу не согласилась сыграть с принцем, как бы он ни умолял её. Но Ли Хон положил доску рядом с собой, а из забитого книгами комода добыл спрятанную карту.

Харин вспыхнула. Она жутко боялась, что о действиях наследного принца узнают японцы и выпорют его, как прислугу, на что они вполне могли быть способны. Ли Хон уже получал по спине от командира охраны, когда его застукали у кухни, где он пытался подслушать, о чём толкуют слуги, пока их никто не видит. Спина до сих пор ныла от палки, которой его огрели, но Ли Хон с тех пор поднабрался опыта и теперь попадался на глаза только Харин. Остальная прислуга сдавала его всякий раз, когда видела неподалёку от своей части дома. Ли Хон не винил никого из них. Одного парня, совсем молодого, выпороли до обморока за то, что он остановился в коридорах, когда мимо проходил принц, и осмелился задать какой-то простой вопрос.

Асигару показалось, что мальчишка говорил с Ли Хоном про драконов.

Драконы были под запретом. Война была под запретом. Обсуждать с наследником Чосона можно было только погоду и планы на ужин.

– Ваше высочество! – зашептала Харин. Ли Хон приложил палец к губам, указал на бумажную дверь, за которой стоял японец.

– Снега, говорят, в этом году не предвидится, – сказал он громко и развернул карту. На ней он отметил передвижения войск японцев из Чосона, достал из-под оконной рамы обточенный кусочек угля и провёл несколько новых линий.

Из разговоров асигару, которые до сих пор не догадались, что наследный принц знает чужой язык, он понял, что японцы оставили за собой Конджу и отступили в Пустые земли. Теперь они занимали Единые горы рядом с Ульджином, а с западной стороны не решались подступить к полуострову: в заливе, куда в начале лета Тоётоми притянул флот, сейчас царила разруха. Её Дракон устроил ещё во время битвы при Конджу, спалив все японские корабли, и к заливу было не подступиться из-за баррикад, сооружённых там войском Хигюна.

Ли Хон нарисовал кривую дугу, идущую от Ульджина вдоль торговых путей к Пустым землям.

– Я принесу вам ещё одеял, если станет совсем холодно, – говорила Харин, наблюдая за принцем. Тот улыбнулся, кивнул ей. Она опустила на символ Конджу на карте крохотный бумажный лист, и Ли Хон стёр улыбку с лица.