Ему пришлось потратить несколько недель на то, чтобы усмирить в себе и Металл и Дерево сразу, и сейчас днём его тело не охватывал холод, а по ночам жар мучил не так сильно, чтобы лишать сна. Но когда Нагиль впервые обратился, ему не удалось даже подняться с земли.

Это произошло в конце лета. Он, Чунсок и Боым вернулись в Конджу, чтобы забрать с собой всё войско Дракона, и намеревались отправиться в Хансон, где Нагилю обещали новых людей, еду и оружие, привезённое из Империи. Нагиль пришёл к Лан, чтобы сказать об этом, но та встретила его в буддийском монастыре непомерно злой.

– Твоего патриарха, – сказала она, – которого ты велел казнить, потеряли.

Нагиль замер в дверях, окутанный дымом от благовоний – жжёный рис, смоченные в ячменном жмыхе бобы и пшеница, – и весь вспыхнул.

– Что значит «потеряли»? – повторил он. Лан посмотрела на него, как на дурака, сомневаясь, что разум генерала ещё не покинул их бренный мир.

– Он сбежал, – пояснила она. Перед ней на циновке лежали талисманы из минералов, она водила рукой над картой. – Думаю, направляется в Ульджин.

– Как его могли упустить! – разозлился Нагиль; от мгновенной ярости всё перед глазами полыхнуло, на шее проступила чешуя. Он почувствовал, как удлиняются во рту клыки, превращаясь в драконьи. Зубы заныли.

Что-то новое. Неприятное. Болезненное. Чужое для его тела.

Лан бросила на него короткий взгляд и кивнула на место рядом с собой.

– Сядь, генерал. Надо поговорить.

Хигюн тоже ждал его на разговор, а у Нагиля не было времени вести светские беседы. Он хотел уже огрызнуться, но Лан прошипела что-то – ругаясь, японское слово, – и Нагиль не стал спорить. Злая шаманка была хуже злого генерала Хигюна, даже тот мог признать это.

Нагиль сел, скрестил ноги, меч положил рядом с собой. Лан посмотрела на это с таким осуждением, будто он привычным для себя действием пообещал ей казнь на месте за любое скверное слово.

– В твоём войске будет бардак, – сказала шаманка, всматриваясь в клубы дыма, витающие над картой и камнями. – Тебе обещали людей?

– Да.

– Плохо.

Нагиль выгнул бровь, и Лан, не обратив внимания на его недоверие, равнодушно продолжила:

– Чужие люди в чужой стране, на которую уже наложили лапу их правители. Никогда это добра Чосону не приносило.

– Скажи мне что-то, чего я не знаю, – сердито вздохнул Нагиль. Лан кинула на него единственный взгляд, в котором угадывалось что-то большее, чем недовольство его текущими действиями.

– Твоя госпожа вернётся.

Он замер, в одно мгновение застыло всё тело, сердце разбухло в груди и упёрлось в решётку из рёбер, словно пойманное в костяной капкан.

– Не может этого быть, – он ответил, но сам не осознал, что это его губы шевелятся, его язык ворочается во рту, цепляясь за острые зубы, его горло сжимается, выплёвывая наружу хриплые звуки.

Не может этого быть. Нагиль сделал всё, чтобы этого не случилось.

Лан качнула головой, и тонкие ниточки с камнями в её заколках качнулись следом. В гранях маленького изумруда блеснул луч света, Нагиль зажмурился. Прочь, прочь эти мысли, он столько времени потратил, чтобы запереть их в глубинах своего разума и не дать им просочиться в каждое его движение, в каждое решение, которое принимал на протяжении лета.

– Моджори-ёнг, – протянула шаманка со снисхождением, – это неизбежно, как смена сезонов. Белый Тигр сменит Жёлтого Единорога в Великом Цикле, потом передаст год Чёрной Черепахе. И госпожа из Священного Города вернётся, как только…

– Прекрати!

Нагиль вскочил, хватая ртом воздух.