— Серёг… ты о чём? — насторожился Ваня.

— Мы ведь уже знаем, что смерти нет. Так? — Сказал я, — те, кто вернулся оттуда. Да, мы снова адаптировались к нашему миру — но это знание осталось. Я ведь не просто так с тобой эти беседы вёл, Вань… мне было важно, чтобы ты начал задумываться.

— Задумываться о чём?

— О природе этого кризиса. Ваня, эта штуковина… она ведь не просто убивает. Она переделывает. Берёт готовое и изменяет под себя. Она питается информацией.

— И что? — он всплеснул руками, — мы это давно выяснили, не так ли?

— А то, Ваня, что у тех, кто исчезнет из-за него, никакого другого мира не будет, — ответил я, стараясь глядеть ему в глаза, — это — навсегда. Если бы ты был религиозен, я бы сказал, что эта штуковина пожирает не только тела, но и души.

Иван побледнел.

— Это очень сложно объяснить тем, кто не был там, где были мы, — продолжал я, — даже теоретические знания не поменяют мотивацию. Люди, которые принимают решения, окажутся не способных их осуществить. Понимаешь, Вань? Я даже не пытался. Иначе они придумали бы, как меня остановить.

Он закрыл глаза. Потом снова открыл. Посмотрел на небо. Медленно опустил взгляд.

— Ты хочешь всех убить… до того, как до них добралась эта штуковина.

Я постарался выдавить из себя улыбку.

— Скажи. Это ведь правда лучший выход? Я ничего не упускаю?

В этот раз он молчал дольше. Его взгляд стал отрешённым, будто он глядел куда-то внутрь себя.

— Безумие какое-то… но ты прав. Это лучший из возможных выходов.

У меня от сердца отлегло. Всё-таки Ваня был на границе миров, но не в самом другом мире. Я не был уверен, что он способен принять эту логику. Если он сможет меня подстраховать — то завтра я рискну.

— Убить чтобы спасти… — пробормотал Ваня.

— Да, — согласился я, — именно так.

— Серёг… но что станет с тобой? С нами, если мы это осуществим? Ведь наши действия влияют на то… что будет с нами… потом… ты понимаешь?

— Вань, я не знаю, — грустно улыбнулся я, — возможно, мы окажемся в таком аду, по сравнению с которым мир вечной войны покажется милым местом… я не так часто умирал. Собственно, со мной этого пока что не происходило.

— Серёг, знаешь… когда мы ехали по Красноярску. Я смотрел на дома, где в окнах горел свет. Я понимал, что там люди. Семьи. Дети… а мы, скорее всего, никак не сможем им помочь. Что они обречены на гибель… твой план ничего не меняет — но у них хотя бы появляется надежда. Наверно, это стоит того.

— Тоже так считаю.

— Серёг… твоя семья в бункере. Если нам удастся спровоцировать глобальный ядерный удар, с максимальным числом жертв… они останутся под угрозой. Или… — он вдруг испуганно посмотрел на меня, — что, если оно остановится? Когда будет лишено пищи?

— Ваня, если дойдёт до этого плана — мы уйдём все вместе, — ответил я.

— А если это шанс для них? — настаивал Иван, — пережить всё человечество, и выжить самим?

— Ты же прекрасно понимаешь, что будет после всего этого, — вздохнул я, — мне бы не хотелось такого существования своему ребёнку.

Кажется, я сказал это достаточно искренне, чтобы Ваня поверил.

Позиции были оборудованы по всем правилам тактического искусства: развитая сеть траншей, ДОТы, КЗОТы, пункты управления, замаскированные танковые позиции в пристрелянных секторах. Эшелонирование до батальонного уровня. Передовые позиции — две роты, одна в резерве, за лесом, у самой части.