|
Но я в состоянии оценивать биосоциативный процесс мышления и поэтому могу воспринимать некоторые юмористические мысли, а некоторые генерировать сама. Маркхэм почувствовал страшное утомление и снова зевнул: — Вы в самом деле удивляете меня. Хм, чувство юмора. Да, это уже кое-что. Марион-А встала: — С вашего позволения, сэр, я провожу вас в спальню. Когда она помогла ему встать на ноги, он слабо улыбнулся: — В двадцатом веке, где не было никаких андроидов, только мужчины и женщины, это выглядело бы очень интересно. Чертовски удивительный мир! Он тяжело оперся на руку Марион-А, но она без усилий поддержала его и провела в спальню. Через две минуты он уже был переодет в легкую пижаму и лежал меж чистых, теплых простыней. Марион-А убрала его одежду и сказала: — Спокойной ночи, сэр. Надеюсь, вы поспите хорошо. Если что-нибудь будет нужно, позовите меня. — Спасибо. Я думаю, андроиды не нуждаются во сне? — Когда хозяин или хозяйка персонального андроида не требуют внимания, андроид погружается в состояние низкой готовности, что приблизительно соответствует состоянию сна у человека. Состояние высокой готовности мы поддерживаем только на продолжительном дежурстве. Маркхэм посмотрел на нее без горечи или насмешки. — Надеюсь, у вас будет приятная низкая готовность, — сказал он серьезно и закрыл глаза. Марион-А выключила свет и вернулась в гостиную. Там она села на некрашеный табурет, закрыла глаза и оставалась неподвижной тринадцать часов, пока Маркхэм не проснулся. ГЛАВА 3 Лицо в зеркале ванной комнаты не выглядело на сто семьдесят семь лет. Это было лицо человека тридцати одного года. Маркхэм, пока его брили, критически осмотрел себя и увидел, что кожа на лбу выглядит свежей, даже молодой. Спутанные темные волосы не казались поредевшими. Если что ему и не понравилось, так только то, что они были слишком длинные. Подстричься ему следовало еще сто сорок шесть лет назад, что он и собирался сделать тогда по пути домой, возвращаясь из Эппинга. Он изо всех сил старался не думать о прошлом, поскольку прошлое было связано с Кэйти, с той Кэйти, какой он видел ее пару дней назад, — пару дней, превратившихся в бессмысленный промежуток длиной в полтора столетия. Он попытался отогнать накатившую волну ностальгии, безнадежное желание... Завтрак ожидал его в гостиной; завтрак и Марион-А. — Доброе утро, сэр. Вы выглядите намного лучше после сна. Может быть, когда вы позавтракаете, вам захочется немного побыть на солнце. Сегодня чудесный день. Он посмотрел на льющееся в окна солнце. Солнце и голубое небо — чудесные вещи, почти вечные. Он почувствовал в себе слабое шевеление жизни. Так много потеряно, но все-таки он живой. Вдруг его взгляд упал на вещи, лежащие на столике для завтрака. Его бумажник и связка ключей, зажигалка и крошечный белый слоник, которого они с Кэйти вытянули из крекера на последнем Рождестве. У него подогнулись колени... Потом он понял, что Марион-А помогает ему сесть на кушетку. — Черт, — зло сказал он. — Я слабее котенка. Как... как эти вещи попали сюда? — Я подумала, что вы захотите получить их, сэр. По сентиментальным причинам. Очень жаль, и если вы предпочитаете... — Нет. Вы все сделали правильно. — Он посмотрел на андроида и улыбнулся. — Просто я не ожидал... Не передадите ли вы мне бумажник? Он посмотрел, на месте ли фотография Кэйти. Она была в бумажнике. Помятая, но не выцветшая. Минуту или две он разглядывал ее, потом протянул Марион-А: — Пойдите и посмотритесь в зеркало. Она взяла фотографию, взглянула на нее, потом посмотрела на свое изображение в зеркале. — Сходство не очень большое, — сказала она. — Ваша жена была красавицей. — Откуда вы знаете, что такое красота? — хрипло спросил он. |
