– Э‑э‑э… – с сомнением протянул Артур.

– Вы хотите сказать, что на обычных промысловых сейнерах – я не имею в виду исследовательские суда – не имеется не то чтобы капитана, а и команды вообще? Согласен. Но ведь то – сейчас! А полвека назад в моем подчинении было… – Лерой явно тянул время, но никто не возражал. – Давайте вместе посчитаем: в трюмах у меня крутилось полторы сотни кибов‑рыбообработчиков – значит, на них пять механиков‑ремонтников. Да три механика по кибермеханикам. Да один механик по кибам‑радистам. Да еще один по кибам‑штурманам. Да еще врач‑настройщик медицинских спецкибов – совсем безрукий был парень, никакой практической сметки, но зато как умел заговаривать зубную боль! Ну, да это к слову. Так. Вот и сбился, кого‑то забыл…

– Буфетчицу, – подсказала Серафина.

– Совершенно справедливо. Два наладчика на камбузе: один по мясной, другой – по постной аппаратуре. Ну, и естественно, буфетчица, никакими кибами не обремененная, – у нее и без того забот хватало. И разумеется, для приведения к единому знаменателю всей этой кибер‑оравы – боцман.

Он быстро оглядел слушателей: большинство демонстративно загибало пальцы. Отвлеклись, значит. Что и требовалось.

– Сколько получилось?

– Шестнадцать, – сказал Теймураз.

– То ли забыл кого‑то, то ли буфетчицу мы за двоих считали: она у нас была многодетная мать, все свободное время в рубке дальней связи торчала, уроки проверяла у своих сорванцов. И сказать ничего нельзя – детишки как никак…

– Сельдя промышляли? – с умным видом подыграл Солигетти.

– Почему сельдя?

Солигетти смешался, не зная, что сказать дальше, и все почувствовали естественное удовлетворение, потому как никто, кроме Лероя, смутить этого болтуна не мог.

– Селедка в Канарском рыбохозяйстве – да это противно здравому смыслу! Итак, промышляли мы в основном черного малакоста, и не столько из‑за мяса, хотя оно давало дивную рыбью колбасу твердого копчения, как, впрочем, и многие глубоководные рыбы, сколько ради бархатной шкурки, которая шла на дамские костюмы. У меня у самого была такая куртка, подкладка с биоаккумуляторной пропиткой, поэтому по всему моему фасаду светился характерный узор – рыбьи фотофоры продолжали работать. Мерцающий такой крап, белый и фиолетовый, а на воротник щечки пошли, там уж сами знаете, кто ихтиологию учил, – подглазный фонарь ярко‑красный, заглазный – ядовито‑зеленый. Словом, знали мою куртку от Мельбурна до Одессы, даром мне ее по особому заказу одна умелица с Малой Арнаутской шила.

– Лерой, не дразните женщин! – вздохнула Серафина.

– Да, опять отвлекся. Итак, вышли мы на точку, указанную сверху кибом‑поисковиком, включили глубинный манок. Название одно – манок, а на самом деле – пугало, потому как от него половина рыб на дно ложится, а половина на поверхность всплывает. Для малакоста эти условия дискомфортны, от возмущения он шалеет, тут мы и берем его голыми руками.

– Ну, невелика доблесть, – решил‑таки сквитаться неугомонный Солигетти. – Насколько я помню, рыбешка так себе, с селедочку, разве что пасть до самого хвоста.

Про селедку он лучше бы не упоминал.

– Увы, мой юный друг, – пророкотал Лерой, – дальше селедки ваши познания в ихтиологии не продвинулись ни на йоту, да и то опасаюсь, что ассоциируются они в основном с соусами и заливками, как‑то: провансаль, луковый, винный, имбирный, тминный…

– Уксусно‑яблочный… – мечтательно закатывая глаза, подсказал Келликер.