– На сколько, выходит, каждая тянула? – прищурился Артур.

– Да граммов сто. Так, с карасика рыбка.

– Тогда это хор… На килограмм – десять штук, на тонну – десять тысяч, на весь улов – что‑то вроде ста тысяч голов. Ничего не скажешь, должно впечатлять!

– То есть такое впечатление, что на меня вроде столбняка нашло. Но механики мои покрепче нервами оказались и сообразили, что к чему, со значительным упреждением. Я еще уши себе прочищаю на предмет галлюцинации, а в воздухе уже рыбьи хвосты так и мелькают. А навстречу им что‑то летит обратно, из воды на палубу. Я поначалу и внимания не обратил, мало ли летучих рыб наши экспериментаторы развели: они давно уже лелеют планы такую промысловую рыбу сочинить, чтобы она навстречу кораблю шла, из воды выметывалась и без всякой сети сама в трюм порхала.

– Могу вас успокоить, – вмешался Келликер, – сия продукция все еще в перспективном плане числится.

– Я и не сомневался. Но мне‑то на палубу сыпалась отнюдь не летучая рыбка. Потому как из рыбы первоклассное французское шампанское фонтаном не бьет.

– Ай‑яй‑яй!.. – не удержался Теймураз.

– Вот именно: ай‑яй‑яй. Правда, на нашем флотском языке это звучало несколько иначе. Выговорил я все, что в таком случае положено, хватаю одну рыбешку – царь водяной! Глаза – как у газели, масть – фазанья, и лепечет на совершеннейшем бельканто: "Отпусти ты меня, старче, в море…" – "Плыви, – говорю, – только чтоб на палубе ни единой бутылки больше не было!" Только моя голубка в океан‑море шлепнулась, как – пок, пок, пок! – бутылки все произвели перелет за борт, а следом и все огнетушители выметнулись. Перебрала рыженькая.

– Вот что значит неточно сформулировать техническое задание, – простонал Солигетти, дрыгавший ногами от смеха.

– Ну, огнетушители мне боцман вернул, поскольку он за них отвечает. Но я как глянул за борт – там вода кипит: из глубин морских выплывает то одноместный планетоход конструкции "Ягуар – восемьсот восемьдесят восемь", то глубоководный гидрокостюм фирмы "Марссинтетик", и я нутром чую, что это еще только мелочи. И действительно, ка‑ак трахнет нам что‑то под самый винт, ну, думаю, конец нашей скорлупке со всем ее перевыполненным месячным планом, поскольку кто‑то решил на Моби Дика живьем посмотреть. Только ошибся я. Всплывает по правому борту целая каланча со всякими лесенками, стрельчатыми окошечками да арочками. Закачалась она на волнах, сердечная, тут я ее сразу и опознал: в Пизе стоит такая, и уж какое столетье набок валится. Видно, кто‑то из моих механиков – большой любитель архитектуры, решил ее выпрямить, да не оговорил место, вот она и появилась под собственным килем. Ну что же, тонет она в строго вертикальном положении (а куда ж ей деваться – тоннаж ведь свое берет!), а вокруг судна гуляет восьмерками всамделишный змей морской, метров на триста и весь изумрудно‑зеленый, гадюка. И целая эстрада всплывает, а на ней, разинув пасть, победительница джазового фестиваля всех колец Сатурна с сопровождающим оркестром…

– Паноптикум, – не выдержала Серафина.

– Вам – паноптикум, а мне – самотоп. Приходится хватать второго карася и во всю ширину легких давать команду: "Руки за спину!!!" Пока моя команда очень, заметьте, нехотя приказ выполняет, я при помощи все той же рыбьей силы аннулирую все, не имеющее непосредственного отношения к морскому промыслу, затем рычу боцману: "Держать всех под гипноизлучателем, к рыбе не допускать!" – и ныряю в рубку.