Она перестала отказываться от еды, согласилась на прогулки и даже начала прихорашиваться. В мае 1886 года она уже разговаривала со своим надзирателем. И разговоры эти носили все более доверительный, даже интимный характер. Наступил момент, когда охранник запер дверь камеры изнутри и прилег на нары вместе с Сонькой. И все изменилось.

Золотая Ручка, эта лживая аферистка, умевшая изобразить любое чувство, почувствовала дыхание вожделенной свободы. Она обнимала этого наивного, темного человека, открывшего ей свое сердце, и думала о том, как убежать из этой опостылевшей тюрьмы.

Своего воздыхателя Сонька слушала вполуха. Он рассказывал ей о своем сиротском существовании. О том, что нет на свете души, которая его бы любила. И на вопрос — будет ли любить его она — отвечала рассеянно — да, да, буду. А сама в этот момент думала, куда податься после тюрьмы. Выбирала город, где было бы легко затеряться, но где ее знали местные воры и налетчики.

В самом конце июня стало известно, что до этапирования осталось около трех дней. Апелляция ничего не принесла. В пересмотре дела Соньке отказали. Адвокат лишь развел руками — слишком много она натворила бед, чтобы рассчитывать на снисхождение судьи.

Сонька стала подталкивать своего воздыхателя к решительным действиям. Оттягивать побег было невозможно — тюрьма пришла в движение, готовясь к отправке осужденных к местам отбывания наказания.

Утром 30 июня 1886 года надзиратель принес в камеру Соньки солдатские башмаки и длинную серую шинель. Облачившись в эти одежды, Золотая Ручка стала похожей на низенького служивого из тюремной охраны. Влюбленный надзиратель подпоясал ее ремнем и они двинулись по тюремному коридору к выходу.

«Кто там у тебя?» — спросил дежурный у ворот. «Наш, — ответил надзиратель. — Веду в баню». Дежурный лишь кивнул и отпер замок. Надзиратель и Сонька вышли наружу.

Занимался теплый солнечный день. Соньку охватил приступ веселья. «Баня! — засмеялась она. — В девятом часу утра!» Надзиратель криво улыбнулся. Он быстро уводил Соньку проулками подальше от тюрьмы. Потом остановился. Повернул ее к себе лицом, обнял и поцеловал. Сонька ощутила губами горечь его прокуренных усов. И подумала, что больше этого человека никогда не увидит.

Надзиратель полез в карман. Достал узелок. Развязал концы тряпицы и протянул Золотой Ручке смятые ассигнации. «Здесь триста рублей. Все, что у меня есть. Купи себе платье. Вечером, как условились, жди меня у трактира. Поедем ко мне в деревню. Авось, не найдут…» Сонька взяла деньги. И пошла прочь. Но, сделав несколько шагов, вернулась. И крепко поцеловала надзирателя. Это было все, что она могла для него сделать.

Вечером, когда надзиратель топтался у входа в трактир, до боли в глазах всматриваясь в темноту, Софья Блювштейн сидела в вагоне третьего класса московского поезда и безучастно смотрела в окно. Она совсем не думала об оставленном ею надзирателе. Он свое дело сделал. Что с ним будет, ее не волновало. Она беспокоилась только за свою жизнь.

Ее и надзирателя хватились в тот же день. Вечером организовали поиски. А на утро следующего дня надзиратель явился с повинной. Честно рассказал, как все случилось. Не утаил ничего, в том числе и то, что отдал Золотой Ручке все деньги, что у него были.

«Эх, простофиля!» — воскликнул начальник тюрьмы. И вскоре бывший надзиратель стал заключенным той же тюрьмы, в которой столько лет служил верой и правдой. Его судили. Приговорили к арестантской роте. Что с ним было дальше, никто не знает.

А Сонька, снова вдохнув воздух свободы, решила во что бы то ни стало вернуть себе былую славу лучшей воровки России. Погуляв по Москве и выудив из карманов богатых москвичей несколько сотен рублей, она приоделась, сделала себе новый фальшивый паспорт.